Читаем Убийца-юморист полностью

Дарья умолкла. В паутине на окне с яростным, исступленным жужжанием забилась муха и стихла, потому что сумела как-то выскочить из ловушки…

— И никогда, никогда твоя мать даже не намекнула вам, кто отец твоего брата, как его хоть зовут?

— Никогда.

— А вы просили?

— Конечно. Любопытно же.

— И говоришь, что Нина Николаевна была совсем бесхарактерная? Податливая?

— Значит… значит, Татьяна, она при всей своей бесхарактерности хранила какую-то тайну вокруг Витькиного происхождения. Что-то такое, о чем смертельно не хотела, чтоб кто-то узнал. А как это ещё понимать?

— Скорее всего так. Тайна смертельная…

— Но мне кажется, Витька мог узнать, откуда, от кого он произрос. Мог. Она с ним в последнее время часто шепталась… Я заставала: сидят рядышком, плечо в плечо… Да я уже об этом тебе говорила… Я тебя запутала окончательно?

— Бесповоротно.

— Чтоб ты совсем уже хорошо не думала обо мне, добавлю — и я, если припрет, бежала за денежкой к матери… А Витька, какой-никакой, а дочке Настеньке тоже в клюве чего-ничего носит… Я говорила тебе — от Людмилы Настенька, от первого брака…

— Скажешь, где Людмила живет?

— Зачем?

— Хочу встретиться.

— Надеешься, что она его тоже в убийстве родной матери заподозрит? Зря. Она любит его, несмотря ни на что. Говорю, он для женщин неотразим как Марчелло Мастроянни! Как ди Каприо! Но если хочешь, если для дела — дам Людмилин телефон… Поговори. Если поймешь, что я своего братца обгадила ни за что, — сейчас же сообщи мне. Если поймешь, что я полная шиза — вызывай «скорую» из психушки…сяду — не пикну. Только Юрика расцелую напоследок, мужу крепко пожму руку за то, что честно изворачивается, чтобы нас прокормить в период повсеместного торжества кризиса и всяческого упадка… Сама-то после всего услышанного не попадешь, случайно, на Канатчикову?

— Постараюсь не попасть, — пообещала я, вышагивая на свет божий из запущенного хозблока-мастерской.

Уже в Москве, в метро, при прощании Дарья посмотрела на меня с нездоровой какой-то подозрительностью и спросила срывающимся голосом:

— Я — противная? Я вовлекла тебя в какую-то черную дыру? Эксплуатирую твою обязательность? Обливаю грязью брата, а сама себя люблю не знамо как? А к тебе не приходило в голову, что именно я подстроила все это?

— Что именно?

— Ну… смерть матери, которая меня не очень любила?

Я видела, что моя подруга не владеет собой. Рассопливилась, но, забыв про приличия, интеллигентность, не стала открывать сумку, искать носовой платок, а взяла и вытерла нос воротничком брусничной кофты.

— Ответь мне, Дарья, на один вопрос, — жестко приказала я. — Ты способна ухохотаться вблизи открытой могилы? В момент похорон? Чужих похорон?

— Ты обалдела! Я же православная по натуре! Меня же мать с двух лет учила не трогать пальцем ни жучка, ни паучка! Я же довольно воспитанная, в конце концов! Это же только какой-то негодяй… или пьяница с перепою способен на такое!

Электрички гремели справа и слева. Но я отчетливо слышала каждое её слово — так она, рассерженная, кричала от обиды.

Я закрыла ей рот своим чистым, в квадратик сложенным, носовым платком и, глядя в глаза:

— А брат твой, Виктор, мог такое? Хохотнуть в момент погребения.

Она развернула мой платок, утерлась им, кивнула, хлопнув темными, слипшимися от слез ресницами:

— Мог! Он когда выпьет, жутко заводной и юморной. Такой оболтус…

Я хотела сейчас же и предложить, мол, давай договоримся, как только твой брат появится на горизонте, — ты мне звонишь, мне надо с ним встретиться. Хотя бы для того, чтобы узнать — был ли он во время похорон Михайлова на кладбище, где стоят его надгробия с кистью красной рябины.

Но — перетерпела, резонно решив, что если Виктор объявится, — Дарья не скроет от меня этот факт. Пока же не стоит чувствительную мою подругу, запутавшуюся во всяких предположениях, вовлекать в процесс… По разным причинам не стоит… Более того, я, неверная, сейчас же и сыграла равнодушие к Виктору и его выкрутасам:

— Мы с тобой, все-таки, стервочки. Готовы всех собак навешать на отсутствующее лицо. У нас воображение чрезвычайное. Чисто девичье. Потому что не знаем истинного ворога, а знать хотим. Вот и цепляемся к Виктору… Он же нас первый если об этом узнает, и обсмеет…

— Так ты, Татьяна, считаешь, что я, вроде бы, в бреду? Шарики за ролики?

— Немножко. Отчасти. Такое пережить!

Но я так вовсе не считала. Фигура её неоднозначного брата Виктора, как бы там ни было, но таила в себе некий секрет если принять во внимание хотя бы десятую долю из зловещей характеристики его сестры.