Читаем Убийца-юморист полностью

— А зачем ты всегда говорила, что у тебя отец археолог?

— Врала, Татьяна. Это у Витьки, по словам матери, отец был археологом. Красиво звучит, Татьяна, — «археолог». Приписка это с моей стороны, Татьяна… Я вообще любила в детстве много сочинять. И все у меня было «вдруг». Вдруг вхожу в лес, а там дворец весь хрустальный, а на крыльце целые тазы с яблоками, пастилой, жвачками… Меня ведь мать, говорю, все в стороне от себя держала. Я как-то даже и не болела. За что меня было любить? А у Витьки после ожога и печень, и почки забарахлили. А жили мы в сыром полуподвале. Тетки рассказывали, что она тогда только, из-за Витьки… пошла клянчить в Союзе хорошую квартиру. И получила. Жаль мне её. Жаль. Как-то все у неё в жизни не по писаному, а так, как бабушка говорила — «кулем». Но мы её любили. Витька любил крепко, ничего не скажу. Так что теперь с ним будет… даже не представляю что… Помнишь «Бедную Лизу» Карамзина? Там насчет того, что и крестьянки любит умеют. В применении к Витьке это звучит так: «Но и шалопаи любить умеют». Но я его, если совсем честно, не что не люблю… не принимаю… Не умеет себя ограничивать. Собственное желание — закон. Чаще не живет, а валяет дурака. А сколько женщин у него перебывало! Это же, Татьяна, просто немыслимо! Они, конечно, сами тоже хороши, не могут устоять против веселого мужика с палитрой в руках!

— Ты, Дарья, помимо своей воли, рисуешь не такого уж поганца, сказала я. — А как бы даже завлекалочку…

— Разве? Тебе что, нравятся безответственные люди? А он — такой! Вон ведь умчал ни с того ни с сего куда-то в тундру со своим мольбертом и плевать хотел, как тут мать… Но, думаю, если ему позарез будут нужны деньги — уворует у неё все, самое ей памятное, дорогое, и не зальется краской. Ну нахал! Но юморной! В компаниях — первый. Мать смешил до слез. Она… вспоминаю… мне по телефону рассказывала и смеялась про его последний с ней разговор. Она пришла к нему в мастерскую, он в подвале себе оборудовал, а её милый разлюбимый сынок стоит перед холстом и вопит: «Сволочи! Гады! Фашисты!» Она его спрашивает: «Что случилось? Какие фашисты?» Он говорит: «Смотри, мать, что эти убийцы сделали! Смотри! Они сожрали мою обнаженную натуру! За одну ночь сожрали!» Мать испугалась. Стала искать кости от бедной съеденной натурщицы. А он вопит: «Свиньи! Ни стыда, ни совести! Такую славную обнаженку съесть!» Мать спрашивает: «Неужели тараканы могли такое?» Она ведь у нас всегда была простодушная, доверчивая… «А как же! Запросто! — кричит Витька. — Гляди, что от неё осталось, от моей прелестной обнаженочки, от селедочки моей! Сколько эти сволочи ходов в ней понаделали! Придется выбрасывать!» Оказалось, в доме жил пьяница, сто лет пол не подметал, а все на него бросал. Слой грязи, гумуса образовался с полметра. Можно было картошку выращивать. Вот в этом гумусе жили несчитанные тараканы. Когда первый хозяин приступил к ремонту, он первым делом выжег все вокруг каким-то ядом, чтоб все микробы, вся живность передохла. Но тараканы оказались живучие, они водопадом переселились в подвал и, действительно, почти всю селедку сожрали за ночь, которую он положил на блюдо, чтоб писать…

— Дарья, — спросила я. — Ты не слишком строга к своему брату?

— Сыплю факты. Глянь на эту могильную плиту. Да не на мозаику, а рядом. Видишь бумажку с кусочками мозаики? Подними! Ссыпь мозаику в руку.

Я сделала все, что она велела.

— А теперь, — в голосе моей подруги звенело торжество, — теперь расправь бумажку и, голову даю на отсечение, ты обнаружишь, что это не пустой листок а из маминых бумаг, где есть её записи.

И точно. Листок оказался заполнен сверху донизу почерком Нины Николаевны, очень характерным, — крупным, с очень кругло написанным «о».

— Убедилась? Говорю, ему ничего не стоит схватить со стола для своих нужд и без спросу, разумеется, любой предмет. Видишь ли, на него напало вдохновение! Он, уверяет, ничего не видит и не слышит в такие моменты. Но согласись, тридцатилетний мужик, который приходит к матери, чтобы отколупнуть от её пенсии, — ничтожество, способное на многое. Такой последний штрих к портрету моего братца тебя не очень шокирует? Сама понимаешь, я ни на чем не настаиваю. Я не имею права пальцем тыкать в него и приписывать ему сверхпреступление. Но я должна рассказать тебе, какие чудовищные мысли бродят у меня в голове… Я их прочь гоню, а они опять тут… Я кляну себя, а они отбегут в сторону, подождут, и опять на свое место. Пойми, я любила свою слабую, беспомощную мать, несмотря ни на что. Она писала такие добрые стихи. Есть и про меня. Хочешь продекламирую?

— Давай.

Дарья дернула к себе край куртки исчезнувшего брата-художника, небрежно брошенной на спинку старого стула, вытерла им паутину с пальца и тихо-тихо проговорила: