Читаем Убийца-юморист полностью

Я бросилась к плите… и забыла про телек. А когда налила тарелку и села к столу и поглядела в этот «ящик для идиотов» — сомлела от признательности к этому моему «ящику»… так как в нем попарусила белая тюлевая занавеска, покрасовалась вблизи неё синяя ваза с розовыми пионами, а далее — о чудо! — возникает большеглазое, темнобровое лицо Ирины Аксельрод-Михайловой.

Звучит вальсок Грибоедова, сообщая моменту очарование ностальгии по былому. Наклонив аккуратно, гладко зачесанную головку с клубом волос на затылке «а ля балерина», она вдовица моя загадочная, что-то пишет… Оператор камерой вправо, выхватывает из небытия мраморную девушку, вероятно, музу, которая улыбается немножко по-змеиному. Ветерок шевелит листы книги, вроде как случайно оставленной на садовой скамейке… Далее облака, кроны деревьев и опять облака… И наезд на Ирину, и очень близко её задумчивый, направленный в сторону, надо полагать, в былое, взгляд… Голос диктора:

— Перебелкино… знаменитый писательский городок. Здесь все связано с именами дорогих нам, россиянам. Прозаиков, драматургов, поэтов. Здесь они работали и… умирали. Ничего не поделаешь — мы все уходим понемногу. Но в тех стенах, где создавались известные нам произведения, где горело вдохновение — и до сих пор чувствуется какая-то особенная обстановка, какая-то особая аура… Невольно кажется, что вот-вот и, как совсем недавно, мы увидим издали высокую сухощавую фигуру Владимира Сергеевича Михайлова… услышим его хрипловатый голос…

На экране под баховскую токкату и фугу ре минор, под эти водопадные, бурлящие звуки, возникают кадры кинохроники: сквозь березовые ветки лицо маститого писателя, он все ближе, ближе… Писатель задумчиво глядит перед собой, трогая пальцем седую щетину усов. Его блекло-голубые глаза, слегка прищуренные, полны печали.

Но вот иной кадр, иная музыка. Под щелканье кастаньет и страстные переборы гитары В. С. Михайлов сходит с трапа самолета, судя по всему, в Испании. Он, ещё довольно молодой, черноволосый, ясноглазый, улыбчивый, пожимает руки встречающим… А вот он уже на улице Мадрида. А вот — в Лондоне, на фоне решетки королевского дворца… А вот он совсем молодой и худой в окружении пионеров и школьников.

Звучит колыбельная. На экране — младенчик, положенный на живот. Он повернул головку к нам, зрителям, и глядит радостными глазками-пуговками.

Текст: «В прежние, доперестроечные времена нельзя было говорить, что происходишь из дворян… Это противоречило бы воспеванию главного исторического двигателя — рабочих и крестьян… И хотя Владимир Сергеевич никогда не скрывал своего дворянского происхождения, но только в период перестройки почувствовал себя свободно и перестал хранить тайны своего дворянского рода. Вот он…»

Далее череда фотографий — вот прадед в эполетах, вот дед в эполетах, вот прапрабабушка в кружевном чепце, вот прапрадедушка в мундире с кружевным жабо…

Я, как и всякая обывательница советско-горбачевско-всяческого периода, воспитанная, однако же, Александром Сергеевичем Пушкиным в весьма ироничном отношении ко всяким чинам-званиям, тем не менее с некоторым трепетом отношусь к своим подружкам и знакомым, которые в последние годы окончательно рассекретились и оказались потомками даже князей и графов. Ибо у меня ничего такого нет. Самый высокий титул был лишь у одного моего предка, прадедушки Василия Кузьмича, а именно — телеграфист. Остальные — и вовсе крестьяне, потом городские мещане…

Но самые эффектные кадры кинохроники, посвященные жизни и деятельности В. С. Михайлова, были те, где он, окруженный почитателями, не успевал давать автографы, где он стоял на трибунах разных собраний, в том числе и во Дворце съездов, и говорил правильные слова о роли и значении литературы в деле нравственного совершенствования общества. Тут дистанция между ним и другими такими же избранными и прочей шелупенью, которая никогда не будет допущена в те красивые, просторные залы, превращалась в пропасть… Как-то так уж от веку идет: слуги народа, болеющие за него незнамо как, живут припеваючи, непременно в коммунизме, где и их жены и их детки-внуки срывают без счета цветы удовольствия и привилегий…

Но это я так, к слову. В. С. Михайлов, естественно, не относился к категории везунчиков, потомственных захребетников. Он, если взять во внимание количество написанных им книг, был выдающимся трудягой.

На экране как-то очень кстати появился сам писатель за большим, знакомым мне столом. Он склонил седую голову к бумагам, писал что-то. По обе стороны — стопки книг. «Разрешите задать вам вопрос, — обращается к нему невидимый интервьюер. — Как вы оцениваете сегодняшнюю молодежь? Вы разочарованы в ней, как многие интеллектуалы, или не очень?»