Читаем У Лукоморья полностью

Особой любовью он любит Пушкина и наш заповедный пушкинский край. Он наш добрый гость, наш консультант в разные годы. Он возглавил в 1967 году Всесоюзный Пушкинский праздник поэзии, который стал сегодня традиционным. Он был одним из его организаторов, сценаристом, режиссером. В своей статье, посвященной Празднику поэзии, он пишет о немеркнущей любви нашего народа к Пушкину: «Эта любовь вечная и всегда новая, возвышенная, любовь благодарная и нежная, необыкновенно простая в своем бесконечном ощущении Пушкина как живого, знакомого нашего человека и величайшего из поэтов... Сменяются поколения, но Пушкин по-прежнему остается солнцем нашей поэзии... Вряд ли можно назвать другого в мире поэта, к которому на день рождения собирались бы без всякого особого зова десятки тысяч людей ежегодно...»

Ираклий Андроников бывал в Пушкинских Горах и его заветных рощах, парках, исторических усадьбах и музеях много-много раз, и всегда всюду звучал его голос, его совет, его наставничество. Он сделал науку о музеях искусством. Выступая по телевидению с рассказами о Пушкине, Михайловском, Тригорском, Петровском, он делал всем нам — хранителям, экскурсоводам, лекторам, пропагандистам — своеобразную прививку выразительного слова. В книгах посетителей Пушкинского заповедника он оставил много записей в пятидесятых, шестидесятых, семидесятых годах. Перечитывая их, чувствуешь в каждом слове истинного друга, доброжелателя, артиста.

Вот одна из записей Ираклия Луарсабовича:

«Суббота. 13 мая 1967 года. 6 часов вечера. В первый раз я вижу заповедные места такими тихими. Не слышно голосов. По-прежнему извивается и путается в прибрежных травах, сверкая в разливе под солнцем, Сороть... Она словно расплавленная... Тихо в домике Пушкина. Ни разу не чувствовал я здесь с такой удивительной силой ход времени, и постоянство времени, н Пушкина, каким он остался жить в этих возвышенных его пером лугах и аллеях, в этом „Лукоморье”...»

За бескорыстную и верную помощь заповеднику благодарные пушкиногорцы присвоили своему бесценному другу звание Почетного гражданина.

Спасибо, дорогой Ираклий Луарсабович, за то, что вы есть и всегда с нами. Будьте с нами и впредь долго-долго.

ДОБРЫЙ ДРУГ

Я познакомился с Василием Михайловичем Звонцовым — ныне народным художником РСФСР — в 1953 году, когда он был секретарем Василеостровского райкома партии в Ленинграде. В те времена Пушкинский заповедник входил в состав Пушкинского дома Академии наук СССР, находящегося в этом районе. Меня уже тогда покорили рассуждения Василия Михайловича о пушкинской теме в русском искусстве. Вскоре он закончил Академию художеств, и его беседы стали особенно весомы для меня.

Прошло несколько лет. И вдруг я встречаю Звонцова в Михайловском, куда он приехал, как преподаватель, с группой студентов-графиков для прохождения творческой практики. Тут началась наша дружба, наше братство, которое крепнет с каждым годом.

Вот уже двадцать семь лет прошло с того дня. Сколько молодых студентов-репинцев здесь, в Михайловском, получили пушкинскую «прививку»! Отличительной чертой практики, которой руководил В. М. Звонцов, было изучение природы, воспетой Пушкиным, проба «самостоятельного пера»: не только зарисовки, эскизы, наброски, но и создание композиций. На берегах Сороти и Великой, сказочных озер и ручьев художник устраивал студентам встречи утренней зари и вечерние проводы ее, литературные вечера. Все это создавало для молодежи атмосферу, благоприятную для ее духовного развития.

С каждым годом мы совершенствовали студенческое «природоведение», так как многие молодые люди отродясь не видели, что называется, — «ни лошадей, ни телеги», не были знакомы с обыкновенным деревенским бытом. Им было трудно войти в круг того, что видел Пушкин. В. М. Звонцов учил этому своих ребят. А мы, музейщики, ему помогали.

Сам Василий Михайлович в Михайловском всегда с этюдником, карандашом или резцом в руках. Он неизменно участвует в проведении всех здешних памятных пушкинских дат.

Особо отмечается в наших местах день освобождения заповедника от гитлеровцев. Для В. М. Звонцова — ветерана Великой Отечественной войны, участника боев за освобождение псковской земли от фашистов — это праздник особо торжественный. Не случайно дипломной темой его была война.

Шесть раз устраивались в заповеднике персональные выставки этого художника. С выставкой его офортов-миниатюр я ездил в Киев, Петрозаводск, Мурманск, Северодвинск и другие города нашей родины.

Василий Михайлович исключительно добрый человек, Создавая свои прекрасные мини-офорты, посвященные Михайловскому, Тригорскому, Петровскому, Вороничу, он не одну тысячу их «в разные годы» подарил мне, чтобы я в свою очередь одаривал ими гостей заповедника, доброхотов, приезжающих помогать нам благоустраивать парки и рощи. Миниатюра Звонцова — это подарок, привет, поздравление, добрый сувенир на память о паломничестве в пушкинское Святогорье.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Кошмар: литература и жизнь
Кошмар: литература и жизнь

Что такое кошмар? Почему кошмары заполонили романы, фильмы, компьютерные игры, а переживание кошмара стало массовой потребностью в современной культуре? Психология, культурология, литературоведение не дают ответов на эти вопросы, поскольку кошмар никогда не рассматривался учеными как предмет, достойный серьезного внимания. Однако для авторов «романа ментальных состояний» кошмар был смыслом творчества. Н. Гоголь и Ч. Метьюрин, Ф. Достоевский и Т. Манн, Г. Лавкрафт и В. Пелевин ставили смелые опыты над своими героями и читателями, чтобы запечатлеть кошмар в своих произведениях. В книге Дины Хапаевой впервые предпринимается попытка прочесть эти тексты как исследования о природе кошмара и восстановить мозаику совпадений, благодаря которым литературный эксперимент превратился в нашу повседневность.

Дина Рафаиловна Хапаева

Культурология / Литературоведение / Образование и наука
Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней
Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней

Читатель обнаружит в этой книге смесь разных дисциплин, состоящую из психоанализа, логики, истории литературы и культуры. Менее всего это смешение мыслилось нами как дополнение одного объяснения материала другим, ведущееся по принципу: там, где кончается психология, начинается логика, и там, где кончается логика, начинается историческое исследование. Метод, положенный в основу нашей работы, антиплюралистичен. Мы руководствовались убеждением, что психоанализ, логика и история — это одно и то же… Инструментальной задачей нашей книги была выработка такого метаязыка, в котором термины психоанализа, логики и диахронической культурологии были бы взаимопереводимы. Что касается существа дела, то оно заключалось в том, чтобы установить соответствия между онтогенезом и филогенезом. Мы попытались совместить в нашей книге фрейдизм и психологию интеллекта, которую развернули Ж. Пиаже, К. Левин, Л. С. Выготский, хотя предпочтение было почти безоговорочно отдано фрейдизму.Нашим материалом была русская литература, начиная с пушкинской эпохи (которую мы определяем как романтизм) и вплоть до современности. Иногда мы выходили за пределы литературоведения в область общей культурологии. Мы дали психо-логическую характеристику следующим периодам: романтизму (начало XIX в.), реализму (1840–80-е гг.), символизму (рубеж прошлого и нынешнего столетий), авангарду (перешедшему в середине 1920-х гг. в тоталитарную культуру), постмодернизму (возникшему в 1960-е гг.).И. П. Смирнов

Игорь Павлович Смирнов , Игорь Смирнов

Культурология / Литературоведение / Образование и наука