— Что передали? — спросила она.

Селин, пошатываясь, встал и, не отрывая от уха телефонную трубку, невнятно прошептал:

— Передали по… Алло! Алло! — вдруг выкрикнул он. — Повторите еще раз! Не понял!

— То-ва-рищи, побе-е-да! — раздался где-то недалеко раскатистый вопль Федорчука. — Наши войска Берлин взяли! У-рр-а!

Молчаливые сопки огласились тысячеголосым у-р-а-а! где-то прострекотала несмелая автоматная очередь, и вдруг воздух дрогнул от мощного артиллерийского залпа.

Валя выбежала из окопа и сломя голову понеслась с сопки вниз, к машинам политотдела полка.

Сообщение о капитуляции Германии принял Рощин. За час до этого штаб армии передал распоряжение всем войсковым рациям работать только на прием. Эта неожиданность заставила капитана не отходить от полковой радиостанции. Ровно в 11 часов он услышал не писк «морзянки», а взволнованный голос генерала Смолянинова:

«Товарищи бойцы и командиры! Советские войска штурмом овладели Берлином. Германская армия капитулирует. Настал и на нашей улице праздник…»

Член Военного Совета повторил сообщение трижды, но Рощину показалось, что он его так и не запомнил. Только взяв телефонную трубку и скомандовав: «Циркулярно — слушать всем!» — понял, что оно заполнило его всего.

Бросив трубку, капитан одернул гимнастерку и отправился на наблюдательный пункт. Где-то слева зашелестели кусты, послышался радостный смех. Вдруг Рощин увидел Сергееву. Она легко и стремительно бежала по взгорку среди кустов, расставив руки, словно собираясь сейчас вспорхнуть.

Забыв обо всем, Рощин бросился ей наперерез.

— Ва-а-ля! — отчаянно выкрикнул он.

Сергеева резко остановилась и взглянула в его сторону. Она не знала, что ей делать.

— Валя! — уже тихо и умоляюще повторил Рощин. Взглянув в его худое, заросшее лицо, Валя поняла все.

— Анатолий, зачем ты так… — прошептала она. Он, как безумный, целовал ее лоб, губы, шею. — Анатолий… кончилась война, — шептала Валя, чувствуя, что задыхается в бурном потоке его и своего счастья…

8

Германского посла Штамера пригласил к себе в резиденцию новый японский премьер-министр барон Кантаро Судзуки.

Премьер — семидесятидевятилетний отставной адмирал, принадлежал к числу государственных мужей, которые казались военным кругам слишком «умеренными». Следует заметить, что «умеренность» Судзуки сводилась всего-навсего к желанию разделаться вначале с Россией, потом уже и с Америкой, а не с обеими сразу. За свои взгляды барон серьезно поплатился: во время путча «молодого офицерства», в феврале 1936 года, он был тяжело ранен. После этого барон воздерживался высказывать свои стратегические замыслы, но остался им верен. Больше того, с ходом русско-германской войны он находил их все более правильными и единственно приемлемыми для империи. Даже сейчас перемирие с Америкой он считал выгодным тактическим шагом: оно сохранит династию, устои монархии и предоставит армии возможность начать войну на Севере. Премьер тайно вынашивал план заговора перемирия. Он не только поручил одному из надежных, министров позондировать условия перемирия, но и в беседе с императором с глазу на глаз старался уверить его, что следует опасаться не столько союзников, сколько вступления в войну русских.

Император проявил живой интерес к словам преданного династии служаки. Этот сухопарый, высокий старец — ловкий политикан и старый придворный — пользовался не только доверием, но и расположением его величества. И хотя император не совсем разделял опасения барона, он не находил нужным и журить своего бывшего главного камергера за некоторые своеволия и причуды.

Еще на седьмой день после создания кабинета, в день смерти президента Рузвельта, что вызвало неописуемый восторг в японской печати, барон официально выразил глубокую скорбь и сочувствие американскому народу, «утратившему мудрого вождя на критическом этапе войны». Правда, в этом заявлении было больше предусмотрительности, чем наивности: его легко было истолковать как сожаление о распре между двумя близкими по духу армиями.

Получив от императора высочайшее повеление: как можно скорее прекратить войну, Судзуки, опасаясь патриотически настроенного офицерства, декларировал на Восемьдесят седьмой сессии парламента «борьбу до конца», но государь многое ему прощал.

Штамера премьер принял в большом зале, сидя в кресле с высокой спинкой. Он был явно подавлен и растерян. Невнимательно выслушав от посла известное уже ему заявление о капитуляции Германии, премьер, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Его неподвижный взгляд остановился на большой картине с изображением рыбаков, висевшей на противоположной стене, губы изредка что-то беззвучно шептали.

— Японское правительство опечалено событиями в Германии, — наконец тихо проговорил он. — Мы глубоко сочувствуем вашей родине, которая мужественно боролась до последнего момента и понесла огромные потери.

Постаревший за эти несколько дней посол устремил на премьера взгляд воспаленных глаз. В словах этого хитрого старика ему чудилась тонкая скрытая ирония.