Читаем Цвингер полностью

Они придумали какое-то оправдание их задержке, что-то вроде литературного семинара при университетской группе перевода. У девочки поднялась и все держалась температура. Лёдик ее выхаживал на Лилиной квартире.

Привез он Милу в Киев, когда уже вовсю шли занятия в киевском инязе. Шестого сентября. С короткой стрижкой и все с той же температурой. Ее все время мутило. Родителям сказали — какая-то инфекция. Врачи велели остричься, потому что от инфекции портятся волосы. Родители не могли ничего понять. Из Милы ни слова нельзя было клещами вынуть. В дальнейшие перипетии Лёдик не стал вдаваться. Когда родился мальчик, все очень обрадовались. А шрамы души постепенно затянулись.

Вот тебе ее выход во взрослость, сказал себе Вика. Температура, рвота и обмороки — какая их причина, ясно. Достаточно мне в зеркало посмотреть. Хотя зеркала в этой собачьей будке нету.

Ну, все равно. Здравствуйте, вот я! Неужели я был порожден злодейством? В дикую ночь, когда бушевало насилие? И мама выносила и родила меня — монстра, ребенка Розмари, сына дьявола?

Стоило ли узнавать этот секрет! Лёдик, Лёдик! Кто тебя за язык тянул. Но поскольку очень скоро, думаю, секрет моего рождения опять канет в Лету, потому что они и со мной разделаются, — не имеет значения, узнал я этот секрет или не узнал.

Теперь о качестве текста. С точки зрения пригодности для публикации. На взгляд обычных читателей… Трудно определить, содержит ли вещица Плетнёва хоть что-нибудь годное для печатания в его сборном томе. Похоже, все испорчено морально-патетической концовкой.

Так они рвали нашу веру, искренность, патриотизм. Прощевай, карнавал. Здравствуй, лесоповал…

Виктор был внутри чтения, в выпрядывающих из прошлого звуках: в ритм-н-блюзах и биг-битах, в заливистом смехе, в фанфарах, в скандируемых лозунгах, в хлопушках, а также в злобном гоготе, в лязге ножниц, в стрекотанье пишмашинки отделенного. В каркающих криках какого-то затворника оттуда, где размещался окованный железом изолятор.

В то же время Вика вслушивался, какие звуки доходят из мира здешнего, наружного, пляжного. Не более реального, нежели описанные Плетнёвым миры. А может быть, и менее.

Там гремел и грохотал русский рэп, какие-то «Триады», «Дежавю» и «Чемоданчики», и доносился чей-то плач. Или это была галлюцинация. А если взаправду плач? А если крик о помощи? Что-то измученное, полуобморочное, женское. Кто это, Люка из далекого злополучия? Антония в падуанской квестуре? Или Мирей из соседнего сарая?

Виктор, можно сказать, за волосы переволок себя из читаемого в настоящее. Настоящее, как и читаемое, оказалось нещадным. Чем чутче Виктор слушал, тем тверже уверялся, что Мирей стонет где-то за стеной.

Пусть бы их поместили вместе, мог бы утешить ее.

Виктор сцепил зубы и ухватился за дверь. Действовать так действовать. Дверь дощатую, что ли, я в ярости вышибить не смогу?

Дверь захрюкала, затрещала. И внезапно защелка, как по волшебству, отскочила, и Виктор вылетел на пляж. От солнца он сразу ослеп, но галантно был под руки подхвачен.

— Здравствуйте, — машинально сказал он, почуяв с левой стороны мягкое тело Любы.

В очередной раз отметил, стройная, высокая и довольно-таки привлекательная особа. Люба почему-то ловкой левой рукой расстегивала его куртку. Как, соблазнять? Прямо тут? Рука Любы отправилась за пряжкой от штанов. Она явно хотела раздеть его. При определенных обстоятельствах можно было бы еще подумать о том. Но не в таких же: с правой стороны Вику жала когтистая с черными ногтями лапа, по рассмотрении принадлежащая — надвинутой на лоб шевелюре — Николаю.

Со стороны глянуть — пьяного ведут, расстегнутого, музыка воет. Брюхатый дядька у кромки моря спускает на воду катамаран. А, все понятно. Когда море выбросит тело, будет объявлено, что Виктор заправски по-русски решил выкупаться в море двадцать второго октября, не соразмерив силы, закалку и низкую температуру воды, увы.