Читаем Тропы песен полностью

Губернатор, мрачный ипохондрик, стосковался по собеседнику, с которым можно было поделиться воспоминаниями о студенческой юности в Париже или поспорить о некоторых аспектах la pensée maotsetungienne[36]. Его любимыми словечками были tactique и technique[37], но, стоило мне заговорить о немади, он отрывисто смеялся и ворчал: «Это запрещено».

За обедом, пока мы ели кускус, лютнист с розовыми пальцами услаждал нас музыкой, а я помогал губернатору воскресить в памяти расположение улиц Латинского квартала. Из его дворца (если только можно назвать дворцом четырехкомнатный дом из сырцового кирпича) мне было видно крошечное белое пятнышко – шатер немади, манивший меня с холма.

– Зачем вам встречаться с этими людьми? – распекал меня губернатор. – Валата – да! Валата – историческое место! Но эти немади – ничтожество. Грязные людишки.

И не только грязные. Они настоящее национальное бедствие. Гяуры, идиоты, воры, паразиты, лжецы. Едят запрещенную пищу.

– А их женщины, – добавил он, – потаскухи!

– Хотя бы красивые? – спросил я, чтобы поддразнить его.

Он выбросил руку из складок своих синих одеяний:

– Ага! – Он стал грозить мне пальцем. – Теперь я знаю! Теперь я все понимаю! Но позвольте доложить вам, юный англичанин, что у этих женщин – страшные болезни. Неизлечимые!

– А я слышал иное, – не сдавался я.

На третий вечер, когда мне уже пришлось стращать его именем министра внутренних дел, по некоторым признакам я увидел, что он начинает смягчаться. На следующий день за обедом он сказал, что я могу отправиться к немади, но при условии, что меня будет сопровождать полицейский и я никоим образом не буду поощрять их к охоте.

– Они не должны охотиться, – прогремел он. – Вы меня слышите?

– Я вас прекрасно слышу, – ответил я. – Но они же охотники. Занимались охотой задолго до пророка. Что им еще делать, как не охотиться?

– Охота, – тут губернатор с менторским видом сложил пальцы, – запрещена законами нашей Республики.

Несколькими неделями ранее, роясь в литературе о кочевниках Сахары, я наткнулся на отчет о немади, опиравшийся на сообщения одного швейцарского этнолога, который относил их «к самым обделенным людям на планете».

Предполагалось, что их насчитывается около трехсот человек и что они скитаются группами человек по тридцать вдоль края Эль-Джуфа, незаселенного сектора Сахары. В отчете говорилось, что у них светлая кожа и голубые глаза; они считались восьмой и самой низшей ступенью мавританского общества, «изгоями пустыни», даже ниже харратинов – чернокожих невольников, обрабатывающих поля.

Немади не признавали пищевых запретов и не испытывали почтения к исламу. Они питались саранчой и диким медом, а также кабанятиной – когда им удавалось убить дикого кабана. Иногда они добывали пропитание у кочевников, сбывая им тичтар – сушеное антилопье мясо, которое измельчают и добавляют в кускус, чтобы придать ему привкус дичи.

Еще эти люди промышляли тем, что вырезали каркасы сидений и плошки для молока из древесины акации. Они утверждали, что являются законными хозяевами этой земли и что мавры украли ее у них. Поскольку мавры обращались с ними как с париями, им пришлось уйти подальше от городов.

Что касается их происхождения, то, возможно, они являлись потомками мезолитического охотничьего населения. Почти не вызывало сомнений то, что немади были теми самыми «людьми племени массуфа», один из которых – слепой на один глаз, полуслепой на второй – в 1357 году водил по пескам Ибн Баттуту[38]. «Эта пустыня, когда в ней находишься, сверкает и сияет, а сердце радуется, и душа становится счастливой… В ней много антилоп, и случается, что стадо антилоп идет и приближается к людям настолько, что те могут на них охотиться с собаками и стрелами»[39].

К 1970-м годам из-за любителей поохотиться из «лендроверов» винтовками дальнего боя поголовье сернобыков и антилоп мендес не просто сократилось: эти животные оказались на грани вымирания. Правительство наложило полный запрет на охоту, который распространился и на немади.

Немади знали, что жестокость и мстительность мавританцев так же велики, как их собственная кротость, и считали, что к жестокости ведет именно скотоводство. Поэтому разводить скот они не желали. В их любимых песнях говорилось о побегах в пустыню, где можно переждать тяжелые времена.

Губернатор рассказал мне, как однажды они с коллегами купили для немади целый гурт в тысячу коз.

– Тысяча коз! – не унимаясь, кричал он. – Вы представляете, сколько это? Страшно много! И как вы думаете, что они сделали с этими козами? Начали их доить? Как бы не так! Слопали! Сожрали всю эту прорву! Ils sont im-bé-ciles!»[40]

Полицейский, к моей радости, относился к немади с симпатией. Он называл их brave gens[41] и говорил мне – по большому секрету, – что губернатор «не в своем уме».