Мы приехали в Миддл-Бор за час до заката. «Лендкрузер» не успел еще остановиться, как Алан и человек в голубом распахнули дверцы, вышли и, даже не кивнув нам, зашагали восвояси. Большой Том пробормотал что-то вроде: «Железная дорога – это плохо».

Аркадий выглядел подавленным.

– Черт! – сказал он. – Выходит, все коту под хвост!

Он винил себя в том, что показал им экскаваторы.

– Но ты же не виноват, – возразил я.

– Все равно.

– Рано или поздно они бы сами увидели.

– Но не со мной.

Мы освежились водой из шланга, и я принялся воскрешать наше вчерашнее кострище. Подошла Мэриан, уселась на отпиленный пенек и начала распутывать волосы. Потом они с Аркадием сверили записи. Женщины рассказали ей о Песенной Тропе, которая называется Две Плясуньи, но она нигде не пересекается с будущей железной дорогой.

Мы взглянули в сторону и увидели процессию женщин и детей, возвращавшихся с поисков съестного. Младенцы мирно покачивались в складках материнских платьев.

– Пока мать находится в движении, дети не кричат, – заметила Мэриан.

Она невольно затронула одну из моих любимых тем.

– Если младенцы такие непоседы, – сказал я, – то отчего с возрастом мы так успокаиваемся?

Она вскочила на ноги:

– Ты напомнил, что мне пора ехать.

– Прямо сейчас?

– Да. Я обещала Глэдис и Топси, что сегодня же отвезу их домой.

– А здесь им нельзя остаться? – спросил я. – Разве нельзя нам всем здесь переночевать?

– Тебе – можно, – ответила она, шутливо высунув язык. – А мне нет.

Я поглядел на Аркадия, и тот пожал плечами, как бы говоря: «Уж если она что-то втемяшит в голову, никакая сила ее не удержит». Через пять минут Мэриан уже собрала женщин и, весело помахав нам, укатила.

– Не женщина, а настоящий Крысолов! – сказал я.

– Это точно! – ответил Аркадий.

Он напомнил, что мы обещали заглянуть к Фрэнку Олсону.

На наш стук из станционной постройки с шарканьем вышла крупная женщина с обветренной кожей, всмотрелась в нас сквозь москитную сетку, а потом открыла дверь.

– Фрэнк уехал в Глен-Армонд, – сообщила она. – По срочному делу. Джиму Хэнлону стало плохо!

– Когда? – спросил Аркадий.

– Прошлой ночью, – ответила женщина. – Потерял сознание в пабе.

– Надо собирать ребят и ехать, – сказал он.

– Да, думаю, нам лучше съездить, – согласился я.

<p>24</p>

Бармен в глен-армондском мотеле рассказал, что Хэнлон заявился сюда вчера около девяти вечера и стал хвастаться, что сдал свой трейлер одному англичанину-писателю. Желая отпраздновать такую важную сделку, он выпил пять двойных виски, упал и ударился головой об пол. В надежде, что к утру он протрезвеет, его отнесли в комнату неподалеку. Среди ночи какой-то дальнобойщик услышал его стоны – тот опять лежал на полу. Держался за живот, и рубаха на нем была вся изорвана.

Позвонили его приятелю Фрэнку Олсону, и тот отвез старика в Алис. К одиннадцати часам утра Хэнлон уже лежал в операционной.

– Поговаривают о закупорке, – нравоучительным тоном заметил бармен. – Обычно это означает одно.

В баре был телефон-автомат. Аркадий позвонил в больницу. Дежурная сестра сообщила, что с Хэнлоном все в порядке, он спит.

– Так что же с ним стряслось? – спросил я.

– Этого она не сказала.

Бар был сооружен из бывших деревянных шпал. Наверху висела табличка с предупреждающей надписью: «ВЫНОСИТЬ СПИРТНОЕ ЗАПРЕЩЕНО».

Я взглянул на картину на стене. Акварель изображала фантазию художника на тему Глен-армондского мемориального комплекса динго. «Мемориального» – потому, что тут увековечивалась память той самой собаки динго, которая то ли съела, то ли, наоборот, никогда не ела пропавшую малышку Азарию Чемберлен[33]. Проект предусматривал возведение фигуры динго из стекловолокна, высотой метров в восемнадцать, со спиральной лестницей, поднимающейся между передними лапами, и рестораном с темно-красным интерьером у нее в брюхе.

– Невероятно, – заметил я.

– Да нет, – возразил Аркадий. – Забавно.

Напротив остановился ночной автобус на Дарвин, и в бар хлынули его пассажиры. Среди них были немцы, японцы, англичанин с розовыми коленками и типичные жители Территорий. Они покупали пироги и мороженое, пили, выходили помочиться, снова возвращались к выпивке. Автобус стоял минут пятнадцать. Потом водитель крикнул, что отправляется, пассажиры гурьбой пошли на выход, и в баре снова остались одни завсегдатаи.

В дальнем конце зала толстый ливанец играл в пул с тощим молодым блондином с бельмом на глазу, силившимся, превозмогая заиканье, рассказать, что системы родства у аборигенов «уж… уж… ужжжасно… зза… зза… забб…блин-путанные!» У барной стойки крупный мужчина с багровым родимым пятном на шее методично посасывал виски, обнажая гнилые зубы, и беседовал с тем самым патрульным полицейским, которого мы накануне встречали возле «Бёрнт-Флэта».

Теперь полицейский был одет в джинсы и чистую белую фуфайку, на шее блестела золотая цепочка. Без формы он как будто уменьшился в размерах. Тонкие руки выше линии манжет оказались совсем незагорелыми. Его немецкая овчарка, привязанная к табурету, лежала тихо, навострив уши и высунув язык, и не сводила взгляда с аборигенов.

Полицейский обратился ко мне: