Читаем Тропы песен полностью

Агрессия, по определению Лоренца, является инстинктом, присущим животным и человеку и побуждающим их искать соперников своего же вида и драться с ними – хотя не обязательно убивать. Функция агрессии – обеспечивать равномерное распределение вида по среде его обитания, а также передачу генов «достойнейших» особей следующему поколению. Воинственное поведение – не реакция, а побуждение, или стремление, и оно, подобно чувству голода или половому влечению, имеет свойство возрастать и изливаться либо на «естественный» предмет, либо, если такого не находится, на «козла отпущения».

В отличие от человека, дикие звери редко дерутся до смерти. Чаще всего они превращают свои ссоры в ритуал, демонстрируя друг другу зубы, оперение, шрамы или издавая крики. Чужак – разумеется, если это более слабый чужак – распознает отпугивающие знаки и удаляется без лишнего шума.

Так, волку, который признает свое поражение, достаточно лишь подставить противнику загривок – и победителю уже не обязательно доводить до конца демонстрацию собственного превосходства.

Лоренц называл свою книгу «Об агрессии» сборником сведений, накопленных опытным натуралистом, который многое знает о драках у животных и видел много войн между людьми. В войну он служил хирургом на русском фронте. Провел несколько лет в советских лагерях для военнопленных и пришел к заключению, что человек – «опасно агрессивный» вид. Война как таковая является для него коллективным выбросом загнанных вглубь драчливых побуждений: такое поведение помогло человечеству пережить нелегкие тысячелетия первобытной эпохи, однако несет смертельную угрозу в век водородной бомбы.

Наше пагубное упущение, или грехопадение, утверждал он, состоит в том, что мы изобрели «искусственное оружие» вместо того, чтобы развивать естественные средства обороны. Следовательно, как вид мы оказались лишены сдерживающего инстинкта, который не позволяет «профессиональным хищникам» истреблять своих собратьев.

Я ожидал увидеть в Лоренце учтивого старомодного чудака, который давно закоснел в своих убеждениях, и, восхищаясь упорядоченностью и разнообразием животного царства, решил отрезать себя от болезненного и хаотичного мира человеческих отношений. Я попал пальцем в небо. Передо мной был человек, запутавшийся не меньше остальных: невзирая на свои былые убеждения, он испытывал почти детское желание делиться восторгами собственных открытий с другими, исправлять ошибки или неверно расставленные акценты.

Он оказался великолепным мимом. Мастерски перевоплощался в любую птицу или рыбу, в любого зверя. Когда он изображал галку, стоящую на нижней ступени в иерархии «порядка клевания», он становился несчастной галкой. Становился парой диких гусей, которые сплетались шеями, исполняя «торжественный обряд». Демонстрируя сложные брачные игры чиклид из своего аквариума, в которых Рыба-Брунгильда отвергала робкие ухаживания партнера, но преображалась в жеманную и чересчур покорную барышню, как только в аквариуме появлялся настоящий самец, Лоренц по очереди превращался в Брунгильду, в слабака и в тирана.

Он сетовал на то, что его превратно толкуют люди, которые выносят из его теории агрессии оправдание бесконечным войнам.

– Это просто клевета, – говорил он. – Агрессивность не обязательно имеет целью навредить соседу. Иногда это всего лишь отгоняющее поведение. Можно добиться желаемого, просто выражая неприязнь. Скажите: «Уоч!» – и уходите прочь, пока он квакает в ответ. Так поступают лягушки.

Поющие лягушки, продолжал он, держатся друг от друга как можно дальше, исключая периоды икрометания. Так же поступают и белые медведи, у которых, к счастью для них самих, популяция немногочисленная.

– Белый медведь, – сказал он, – может позволить себе роскошь – убраться от собрата подальше.

Примерно так же в Ориноко делали индейцы, которые подавляли племенную вражду, прибегая к ритуальному обмену дарами.

– Подождите, – встрял тут я, – ведь такой дарообмен, несомненно, не является ритуалом для подавления агрессии. Это и есть агрессия, только возведенная в ритуал. Насилие вспыхивает, лишь когда нарушена равноценность даров.

– Да-да, – с энтузиазмом согласился Лоренц. – Конечно-конечно.

Он достал карандаш из стола и протянул его мне.

– Если я дарю вам нечто, – сказал он, – то говорю: «Я хозяин этой территории». Но это также означает: «У меня есть территория, и я не угрожаю твоей». Мы всего-навсего обозначаем границы. Говорю вам: «Я кладу свой дар вот здесь. Я не иду дальше». Потому что, если я положу свой дар слишком далеко, это уже будет оскорблением.

Понимаете, территория, – добавил он, – это не обязательно земля, на которой вы кормитесь. Это место, на котором вы обитаете… Где вам известны все укромные уголки и потайные щели… Где вы наизусть знаете все укрытия… Где вы остаетесь непобедимым для преследователя. Я изучал это даже на примере колюшек.