Читаем Тропы песен полностью

Мы вывернули налево и поехали по более узкой дороге, пересекли ручей и остановились у ворот моего второго по счету аборигенского лагеря. Это место выглядело менее мрачным, чем Скалл-Крик. Меньше битых бутылок, меньше собак с гноящимися ранами, да и у детей был куда более здоровый вид.

Хотя день перевалил за середину, большинство людей в лагере все еще спали. Под деревом сидела женщина и перебирала какие-то плоды или ягоды. Когда Аркадий поздоровался, она опустила голову и уставилась на свои босые ноги.

Мы стали пробираться мимо лачуг, двигаясь зигзагом между порослями колючек к бесколесному корпусу фургона «фольксваген». Над дверью был натянут зеленый брезент, а из пластмассового шланга сочилась вода на участок, засаженный арбузами. У фургона на цепи сидела остромордая охотничья собака.

– Алан? – громко позвал Аркадий, пытаясь перекричать собачий лай.

Никакого ответа.

– Алан, ты здесь? Черт, – чуть слышно пробормотал он, – надеюсь, он не ушел опять.

Мы еще немного подождали, и из-за края брезента высунулась длинная черная рука. Через некоторое время вслед за рукой показался жилистый седобородый мужчина в светло-сером котелке, грязных белых штанах и фиолетовой рубашке с узором из гитар. Он был бос. Шагнул на солнечный свет, поглядел сквозь Аркадия и величаво склонил голову.

Собака продолжала лаять, он ее пнул.

Аркадий заговорил с ним на уолбири. Старик выслушал его, опять склонил голову и ушел обратно за брезентовую занавеску.

– Похож на Хайле Селассие[29], – заметил я, когда мы отошли от вагончика.

– Только еще благороднее.

– Намного, – согласился я. – Он поедет с нами?

– Наверное.

– Говорит по-английски?

– Может, когда хочет. Английский – не самый любимый его язык.

Народ кайтиш, рассказал Аркадий, имел несчастье жить вдоль сухопутной телеграфной линии и потому рано вошел в контакт с белым человеком. Они быстро научились изготовлять ножи и наконечники копий из фарфоровых изоляторов. Чтобы положить этому конец, белые сочли нужным их проучить. А кайтиш отомстили своим убийцам.

По пути сюда мы проезжали мимо придорожной могилы телеграфиста, который, умирая от раны, нанесенной копьем, успел отбить по телеграфу прощальную записку жене в Аделаиду. Это случилось в 1874 году. Полицейские репрессии продолжались до 1920-х.

Когда Алан был еще молод, у него на глазах расстреляли отца и братьев.

– Ты говорил, он один остался в живых?

– Из его клана – да, – сказал Аркадий. – В этой части страны.

Мы сели спиной к спине, прислонившись к стволу эвкалипта, и стали наблюдать за пробуждением лагеря. Мэвис и Руби пошли в гости к подругам. Большой Том задремал, а Тимми сидел, скрестив ноги, и улыбался. Земля здесь высохла и растрескалась, возле моих башмаков плотным ручейком, не отклоняясь от курса, ползли муравьи.

– Где же Мэриан, черт возьми? – вдруг сердито сказал Аркадий. – Она уже несколько часов назад должна была приехать. Ладно, давай пить чай.

Пока он распаковывал чай и кое-какую снедь, я принес из чащи хвороста и разжег костер. Аркадий вручил Тимми булочку с ветчиной, тот мгновенно проглотил ее и попросил добавки, а потом, с видом человека, привыкшего к тому, чтобы его обслуживали, протянул мне свой котелок.

Вода уже почти закипала, когда в лагере внезапно поднялся страшный переполох. Женщины завизжали, собаки и дети попрятались, и мы увидели, что в нашу сторону несется столб малиново-бурой пыли.

Приближаясь, этот ураган ревел и трещал. Он засасывал листья, ветки, ошметки пластмассы, бумаги и кусочки металлического листа, вихрем поднимал все это в небо, а потом уносил прямо над лагерем в сторону дороги.

Немного паники – и все пришло в норму.

Через некоторое время к нам подошел человек средних лет в голубой рубашке. Шляпы на нем не было. Жесткая седая щетина на голове была такой же длины, что и щетина на подбородке. Открытым, улыбчивым лицом он напомнил мне моего отца. Незнакомец присел на корточки и принялся ложками сыпать сахар в свою кружку. Аркадий говорил. Мужчина слушал, потом что-то ответил тихим шепотом, одновременно чертя пальцем в песке.

Потом он ушел в сторону жилого фургончика Алана.

– Кто это? – спросил я.

– Племянник старика, – ответил Аркадий. – И его ритуальный ассистент.

– Чего он хотел?

– Проверить нас.

– Мы прошли проверку?

– Думаю, он вернется.

– Когда?

– Скоро.

– Хотел бы я понять, что такое ритуальный ассистент.

– Это непросто.

Дым от костра летел прямо на нас, отгоняя мух.

Я достал блокнот и положил на колени.

Вначале, сказал Аркадий, нужно усвоить два аборигенских понятия: кирда и кутунгурлу.

Старик Алан – кирда: иначе говоря, он является «владельцем», или «боссом», той земли, которую мы собираемся осматривать. Он отвечает за ее сохранность, за то, чтобы ее песни пелись, а нужные ритуалы совершались вовремя.

А мужчина в голубом – кутунгурлу Алана, его «ассистент», или «помощник». Он принадлежит к другому тотемному клану и приходится Алану племянником – настоящим или символическим, не важно, – с материнской стороны. Само слово «кутунгурлу» означает «утробный родственник».