Вместе с Эстрельей нас было шестеро за ужином. Мы ели, смеялись, пили и рассказывали смешные истории. Эстрелья оказалась неиссякаемым источником абсурда. Ее любимым персонажем был католический епископ из Кимберли, который когда-то служил капитаном подводной лодки, а теперь воображал себя воздушным асом.

– Этот человек, – говорила она, – просто fenomeno… ипа maravilla[140]. Заводит свой aeroplano в самую гущу кучево-дождевых облаков и потом решает, откуда ему вылетать – снизу или сверху.

После кофе я отправился наводить порядок в трейлере для молодоженов. Аркадий начал запускать мотор «лендкрузера».

Он хотел отправиться к Титусу в восемь утра.

– Можно мне на этот раз тоже поехать? – спросил я.

Тот посмотрел на Мэриан и подмигнул ей.

– Конечно можно, – ответила она.

Мы наблюдали, как они уходят спать. Эти двое были созданы друг для друга. Они были безнадежно влюблены с самого первого дня знакомства, но постепенно каждый забился в свою скорлупу, намеренно и отчаянно отводил глаза, словно в счастье невозможно было поверить, пока неожиданно лед тоски и молчания не растаял.

Ночь стояла ясная и теплая. Мы с Уэнди вытащили из сарайчика ее кровать. Она показала мне, как фокусировать телескоп, и, прежде чем уснуть, я поблуждал вокруг Южного Креста.

<p>38</p>

В восемь мы двинулись в путь. Утро было ясным и свежим, но впереди нас ждал зной. Между Аркадием и Мэриан сидел, не выпуская из рук чемодана, человек из Амадеуса. Хромоножка, нарядившийся по особому случаю, сидел рядом со мной сзади.

Мы ехали в сторону моей неудачной охоты на кенгуру, но потом свернули налево, на проселочную дорогу, которая вела в Алис. Километров через пятнадцать местность изменилась: вместо кустарников, цветущих желтыми цветами, появились открытые луга с выгоревшими округлыми эвкалиптовыми деревьями – сине-зелеными, как маслины, у которых листья тоже становятся белыми на ветру. Слегка расфокусировав взгляд, можно было представить, что находишься внутри светлого провансальского пейзажа вангоговского «Вида Арля с пшеничного поля».

Мы пересекли ручей и, снова свернув налево, поехали по песчаной дороге. В зарослях деревьев стояла опрятная лачуга из гофрированного листа, а рядом с ней – «форд» Титуса. Какая-то женщина вскочила и убежала. Собаки, как обычно, подняли лай.

Титус – в шортах и шляпе с загнутыми полями – сидел на розовом поролоновом коврике перед котелком, в котором закипала вода. Его отец – красивый длинноногий старик, заросший двухсантиметровой седой щетиной, – лежал на голой земле и улыбался.

– Рано приехали, – серьезно сказал Титус. – Я вас раньше девяти не ждал.

Он поразил меня своим уродством: приплюснутый нос, жировики на лбу, мясистая отвисшая нижняя губа, глаза, утопающие в складках век.

Но что это было за лицо! Я никогда не видел другого такого подвижного и выразительного лица. Каждая его частичка постоянно находилась в состоянии оживления. Вот он – непреклонный абориген-законник, а уже через секунду – неподражаемый комик.

– Титус, – обратился к нему Аркадий. – Это Брюс, мой друг из Англии.

– Как там Тэтчер? – протяжным голосом осведомился тот.

– Все еще на посту, – сказал я.

– Не могу сказать, что я в восторге от этой женщины.

Аркадий подумал, что настало время представить человека из Амадеуса, но Титус поднял руку и сказал:

– Подожди!

Он отпер висячий замок на двери лачуги, оставил ее приоткрытой и достал еще одну эмалированную кружку – для нежданного гостя.

Чай заварился.

– С сахаром? – спросил он меня.

– Нет, спасибо.

– Ага. – Он подмигнул. – Я так и подумал.

Когда мы напились чая, он вскочил на ноги и сказал:

– Пора! За дело!

Он кивком позвал за собой Хромоножку и человека из Амадеуса. Потом обернулся к нам.

– А вы, ребята, – сказал он, – сделаете мне большое одолжение, если полчасика побудете здесь.

Сухие ветки затрещали у них под ногами – и они скрылись за деревьями.

Старик-отец, с блаженным видом лежавший на прежнем месте, мало-помалу задремал.

Чуринга – стоит повторить – это овальная дощечка, вырезанная из камня или древесины мульги. Это одновременно и музыкальная партитура, и мифологический путеводитель по странствиям Предка. Она же является телом самого Предка (pars pro toto)[141]. Это alter ego человека, его душа, обол для Харона, правоустанавливающий документ на землю, паспорт и «обратный билет».

У Штрелова можно прочесть душераздирающий рассказ о старейшинах, которые обнаружили, что их хранилище чуринг разграблено белыми людьми: для них это означало конец света. Есть у него и радостный рассказ – о том, как старики, одолжившие свои чуринги соседям на несколько лет, наконец получают их обратно, разворачивают и тут же поют от счастья.

Читал я и о том, что, когда весь песенный цикл исполняется целиком, владельцы его отрывков выкладывают на земле свои чуринги в ряд, концом к концу, совсем как вагончики состава Le Train Bleu[142].