Змеи, скорпионы и другие опасные твари, обитавшие в саванне, те, что, вразрез с зоологической истиной, обрели второе славное существование в аду, описанном у различных мистиков, никогда не угрожали нашему существованию как таковому; они никогда не могли бы положить конец нашему миру. А убийца-людоед мог: и потому, сколь ни скудны сведения о нем, мы должны принимать его всерьез.

Заслуга Боба Брейна, как мне представляется, – согласимся ли мы или нет с его версией об одной большой кошке, о нескольких кошках или о напастях вроде гиены-охотницы, заключается в том, что он восстановил в прежних правах фигуру, чье присутствие с закатом Средневековья постепенно тускнело, – Князя Тьмы во всем его зловещем великолепии.

Не выходя за границы научной строгости (как, безусловно, это делаю я), он обнаружил явственные признаки грандиозной победы – победы, плоды которой нам еще могут пригодиться, – когда человек одержал верх над силами разрушения.

Ибо неожиданно в верхних слоях Сварткранса и Стеркфонтейна появляется он – человек. Он там хозяин, хищников рядом с ним больше нет.

По сравнению с этой победой во всех прочих наших достижениях можно увидеть лишь множество излишеств. Можно сказать, мы – биологический вид на каникулах. Но как знать, не была ли то пиррова победа: разве вся наша история не стала поиском ложных чудовищ? Ностальгией по Зверю, которого мы потеряли? Мы должны быть благодарны Князю, который так любезно откланялся. Ибо первого оружия миру придется еще ждать примерно до 10 000 года до н. э., когда мотыга Каина раскроит череп его брату.

<p>34</p>

Мы с Рольфом сидели за вечерней выпивкой, когда прибежала одна из медсестер Эстрельи и сообщила, что по радиотелефону позвонил какой-то мужчина. Я надеялся, что это Аркадий. После всех бумажных излияний я стосковался по его хладнокровной, отрезвляющей манере разговора.

Мы оба поспешили в медпункт, но выяснилось, что на линии была женщина с очень грубым голосом – Эйлин Хаустон из сиднейского Бюро аборигенного искусства.

– Уинстон уже закончил картину? – прорычала она.

– Закончил, – сказал Рольф.

– Ладно. Передайте ему, я приеду ровно в девять.

И положила трубку.

– Сучка, – прокомментировал Рольф.

Уинстон Джапарула, самый «выдающийся» художник, работавший в Каллене, неделю назад завершил большое полотно и теперь ждал, когда миссис Хаустон приедет его покупать. Как многие художники, он был щедрой душой и уже изрядно задолжал в магазине.

Миссис Хаустон называла себя «профессионалкой среди торговцев аборигенским искусством» и имела привычку объезжать поселения туземцев, навещая «своих» художников. Она привозила им краски и холсты и расплачивалась наличными за готовые работы. Это была очень решительная женщина. Она всегда ночевала одна в буше и вечно торопилась.

На следующее утро Уинстон ждал ее, скрестив ноги, голый до пояса, сидя на ровной площадке рядом с баками из-под бензина. Это был старый сибарит с валиками жира, выпиравшими над его перепачканными краской шортами. Уголки его огромного рта были опущены. На его сыновьях и внуках лежала печать того же величавого уродства. Уинстон словно по наитию приобрел темперамент и манеры Нижнего Западного Бродвея.

Поблизости ждал его «полицейский», или ритуальный ассистент, Бобби – человек помоложе, в коричневых штанах: его задачей было проследить, чтобы Уинстон не выболтал никаких священных тайн.

Ровно в девять ребята заметили красный «лендкрузер» миссис Хаустон, показавшийся на взлетной полосе. Она вышла из автомобиля, подошла к собравшейся группе и грузно опустилась на складной стул.

– Доброе утро, Уинстон, – кивнула она.

– Доброе утро, – ответил тот, не двинувшись с места.

Миссис Хаустон оказалась крупной женщиной, в бежевой походной форме. Ее красная шляпа от солнца, будто тропический шлем, была надвинута на седеющие локоны. Бледные щеки, иссушенные зноем, сужались книзу и заканчивались очень острым подбородком.

– Ну так чего мы ждем? – спросила она. – Кажется, я приехала смотреть картину.

Уинстон потеребил шнурок в волосах и жестом велел внукам вынести картину из магазина.

Все шестеро вернулись, неся большой развернутый холст – примерно 2 м 10 см на 1 м 80 см, – защищенный от пыли прозрачной полиэтиленовой пленкой. Аккуратно поставили картину на землю и сняли пленку.

Миссис Хаустон моргнула. Я видел, что она едва сдерживает улыбку удовлетворения. Она заказывала Уинстону «белую» картину. Результат, как я догадывался, превзошел ее ожидания.

Очень многие художники-аборигены любят использовать кричаще-яркие краски. Здесь же было изображено шесть белых и сливочно-белых кругов, выписанных педантичными пуантилистскими точками на фоне, цвет которого варьировал от просто белого до голубовато-белого и сливочного. В пространстве, оставленном между кругами, виднелось несколько змееподобных закорючек одинаково светло-лилово-серого цвета.

Миссис Хаустон кусала губы. Казалось, можно услышать, как она прикидывает в уме: Белая галерея… Белая абстракция… Белое на Белом… Малевич… Нью-Йорк…

Она отерла пот со лба и собралась:

– Уинстон! – Она ткнула пальцем в холст.

– Да.