Читаем Триллер полностью

Скрючившись за изгородью, он затаился на пять минут, ежесекундно ожидая увидеть огни мигалок и услышать вой сирен. Все было тихо. Он быстро перешел дорогу и стал подниматься по ступенькам, когда его выхватила из темноты пара мощных фар, затем еще одна и еще. Открылись и захлопнулись дверцы машин. По мостовой загрохотали башмаки.

— Schnell! Schnell!

— Halt![91]

Генри взбежал по ступенькам, трясущимися руками повернул ключ в замке, толкнул дверь, влетел внутрь и заперся. На лестнице раздался топот множества ног. Дверь содрогнулась от удара, потом еще от одного. Деревянный косяк треснул. Генри мгновенно пересек комнату, опустился на колени и с усилием отогнул плинтус. За спиной вдребезги разбилось стекло. Генри быстро оглянулся: в образовавшуюся дыру просовывалась чья-то рука и нащупывала дверную ручку. Он вынул из тайника пакет и бросился к печке, в которой одиноко тлел уголек. Генри с силой дунул, и в печи вспыхнул огонь. Он попытался засунуть внутрь пакет. Слишком большой. Пришлось сложить его и повторить попытку.

В это время дверь с треском распахнулась.

— Halt!

Он обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как мелькнул приклад винтовки.

А потом его поглотила тьма.

С завязанными глазами и скованными за спиной руками Генри доставили — как он предположил — либо в штаб-квартиру Штази на Норманнен-штрассе, либо в тюрьму «Хоэншенхаузен». Никто с ним не общался, не задавал никаких вопросов. Через неплотно сидящую на глазах повязку он видел ноги входящих в камеру и выходящих из нее. Потом ощутил укол, и сразу же тело стало будто невесомым. Звуки, запахи, чувства — все слилось воедино. Он слышал русскую речь, чувствовал сильный запах курева, потом чьи-то руки начали его раздевать.

Время для Генри перестало существовать. Он постоянно балансировал на грани провала в беспамятство. Воспоминания о том периоде были довольно скудными: укол иглы… жжение в венах от введенного наркотика… ритмичный стук стальных колес по рельсам… паровозные гудки… резкий запах сжигаемого угля. Небольшой незамутненной частью сознания Генри понимал, в чьи лапы угодил и куда его везут.

На утро третьего, или четвертого, или пятого дня пути поезд остановился, громко скрипя колесами.

Генри рывком подняли и стащили вниз по ступеням. Под ногами громко хрустел снег, а сквозь повязку проникал яркий солнечный свет. Затем его недолго везли в автомобиле, после чего грубо выволокли наружу, и ему пришлось спуститься по бесконечным ступенькам, а потом пройти по длинному коридору. Наконец Генри сильно пихнули в спину, он споткнулся и врезался в стену. Сзади громко захлопнулась дверь.

Он привалился спиной к стене и медленно съехал на пол.

Лубянка.

Три дня он провел в полной темноте. На четвертый за ним явились двое охранников. Генри снова надели повязку на глаза и повели по коридору, на несколько лестничных маршей вниз, потом по другому коридору, все дальше и дальше в ужасное чрево тюрьмы.

Его втолкнули в комнату, усадили на стул, привинченный болтами к полу, и приковали наручниками. Повязку наконец сняли. Маленькое квадратное помещение без окон освещалось единственной голой лампочкой, свисающей с потолка. Перед Генри стоял и в упор смотрел на него человек в форме полковника Министерства госбезопасности, как определил по погонам Генри.

«Второе управление, — догадался он. — Скверно».

— Доброе утро, мистер Колдер, — поприветствовал его полковник по-английски с легким акцентом.

Генри не удивился тому, что здесь его знают, все же он участвовал в нескольких десятках операций в Берлине, как непосредственно, так и издалека в качестве руководителя, и доставил немало головной боли и Штази, и МГБ.

— Я давно мечтал с вами встретиться, — добавил полковник.

— И теперь, когда встреча состоялась, надеюсь, вы отпустите меня?

Полковник довольно захихикал.

— Боюсь, что нет. Давайте побеседуем, не возражаете?

В последующие два дня полковник допрашивал его по двадцать часов в сутки — на рассвете, в течение дня, посреди ночи. То двенадцать часов без передышки, то всего лишь час. Все вопросы сводились к одному-единственному: зачем он прибыл в Восточный Берлин?

Но Генри хранил молчание.

На третий день его начали избивать. Его подвесили за запястья, а лысый здоровяк обрабатывал его дубинкой, прерываясь лишь затем, чтобы перевести дыхание или дать полковнику возможность задать очередной вопрос.

Генри продолжал молчать.

В начале второй недели пребывания на Лубянке его снова привели в комнату для допросов, раздели донага и приковали наручниками к стулу. Полковник курил в углу и наблюдал за заключенным. На пороге возник лысый громила; в руках он держал нечто напоминающее скворечник.

«Нет, не скворечник, — подумал Генри. — Держись, приятель. Тебе прекрасно известно, что это такое».

Полевой телефон с рукояткой.

Лысый прикрепил провода сначала к телефону, затем при помощи зажимов-крокодильчиков — к яичкам Генри. Сделав дело, он кивнул полковнику. Тот медленно подошел и навис над заключенным.

— Даю вам последний шанс.

Однако Генри только отрицательно покачал головой.

Лысый начал крутить рукоятку.