Читаем Тревога (СИ) полностью

Ньютон - это я. Раньше я был профессором, ибо меня гоняли по всяким олимпиадам математики и физики, по конкурсам истории и языков, притом мой отец - доцент вуза. Но "профессор" - никакое не прозвище: это нарицательное. В седьмом классе я обрёл свой глубоко индивидуальный титул "Ньютон", который весельчаки порой еще разукрашивали именем и отчеством "Исаак Фёдорович".

- Кто это сказал?

На самом деле, я прекрасно слышал, кто. Потапыч. Лидер нашего класса по всем делам (помимо контрольных, где лидировал я), как это полагается самому физическому акселерату с большим отрывом. Он был высок, широк как медведь, а при всём при этом - очень ловок, ас по всем спортам, хотя ничем не занимался и травил свой молодой организм класса с пятого. Он, как обычно, стоял посреди девятиклассников, ибо со сверстниками вне уроков мало общался. И среди девятых, после отсева лучших кадров по итогам восьмого, он был бесспорным лидером.

Потапычем величали медведя в каком-то мультике, и Потапыч был настолько похож на Потапыча, что я имел честь прозвать Потапыча Потапычем, что к Потапычу и прилипло (так я говорил в восьмом классе и по сей бел денёк).

- Ньютон - ссака!

Мы с Потапычем были в меру друзья. Притом одноклассники давно уже меня хиляком не считали. И Потапыч никак не мог подумать, что я испугался этого слабака на год старше. То ли моего великодушия он не понял, то ли просто-напросто от скуки натравливал: зрелища ему не хватило, как Ньютон морду бьёт.

Ну не подводить же товарища!

Подошел я к Потапычу и влупил. Прямо в глаз. За секунды его внезапного расплоха я еще попал в нос. Третий удар в лицо он отбил, но я долбанул под дыхло. Как о стену.

Тогда начал он. Хотя его град я исправно отбивал, тот настиг меня сквозь все блоки. Нос хрустнул, костюм и пол-сортира забрызгались моей кровью, но я еще умудрился пару раз въехать ему в зубы, прежде чем упал...

У меня были сломаны нос и пара рёбер, а вместо глаз - фиолетовые бульбы. Выйдя из больницы, я аж две недели ещё нёс свой узор с гордостью: вся школа знала, что мелкий шустряк без человеческого лица - тот, кто офингалил глаз и выбил зуб Потапычу...

*

Настрой сегодня бодренький. Утром победил в школьном кроссе. Пробежал километр за 2:48, вставив клистир всем баскетболистам с выпускного. Потом опрокинули вчетвером два сибиряка. Это был второй раз, когда я вообще выпил. До десятого класса я вовсе не был знаком с алкогольной дурью и гордился этим.

Помчался на мотике домой, но, докатившись до "Сакты", подумал: упражняться с дурью в голове всё равно нет резона: а если вдруг поработать? Трезвым такую глупость не выдумал бы.

Ах, да, забыл признаться, что этой весной купил-таки мотоцикл. Это было удачным совпадением. Одноклассник, заядлый фан спортлото, угадал в своих шести из сорока девяти пять чисел и обрёл право на полторы тысячи шуршащих советских рублей. После долгого уламывания он согласился за две сотни (хищник!) отказаться от радости собственноручно получить большой выигрыш. Этаким вот образом я в глазах моей семьи легализовал полторы тысячи, из которых четыреста отдал матери, а за остальное приобрёл "Яву" и кучу шмоток. До сих пор деньги тратить осмеливался только на дорогие книги "с рук" и другие скромные вещички, дабы не вызвать лишних вопросов. И еще у меня всегда было много одежды и обуви. Не дорогой, нет: простой, неброской. Я часто меняю одежду, что скрываю от мамы, и порой даже избавляюсь от тряпья после одноразового использования.

Значит, оставил я мотик возле цветочных лавок на тротуаре и нацелился пошастать по "Сакте".

*

Работать я стал прошлой осенью. За год до того побаловался, но потом решил: от баловства - никакого дохода, и вообще сугубо детское занятие.

Первая попытка была с лотереей "Спринт". У центрального универа.

Я тёрся в толпе возле продавщицы билетов, порой по одному брал, но всё время ненавязчиво следил за другими покупателями. Вернее, выигрышами. Сто рублей и больше. И - чтоб удачница была женщиной.

Уже четыре дня я после школы не поднимал штангу, аж собирался махнуть рукой на эту глуповатую идею, как вдруг одна сударыня лет тридцати или сорока выиграла двести пятьдесят рублей. Засунула их в кошелёк, а кошелёк - в сумочку. И свалила.

Я вслед.

Часы показывали полвосьмого. Стоял август. Светлый день.

Возле Русской Драмы она зашла на восьмой троллейбус, докатилась до Каменной и дальше пёрла по той в сторону Елгавской, зажав сумку подмышкой. Я следовал метров тридцать за спиной. Вокруг никого больше не наблюдалось.

Тогда я побежал. Полагаю, до неё уже набрал столько же, как после в сентябре, отбацав стометровку за 11,9. Не останавливаясь, схватил сумку и погнал дальше. Лямка оборвалась, а любезная повалилась на асфальт и взялась безбожно орать, вернее, визжать. Пронесло, потому как вокруг не было никого.

Нет, я не говорю о таком, чтобы кто-нибудь попытался меня задержать. Таких дураков нет. И если б даже погнался: удачного ему старта! Просто: кто-нибудь мог бы меня позже распознать. Но она моего лица не видела.