Читаем Третья весна полностью

Вскоре после разговора с любопытствующим коллегой-адвокатом слухи о том, что исход процесса над Андреем был решен в центральном комитете партии – хотя и обросшие непонятно откуда взявшимися подробностями, – все чаще достигали канцелярии в Симиной улице. И Светик снова и снова стал возвращаться к той встрече с судьей Драгишей Митровичем на Сараевской улице. Что же ему сказал старик?

– Что-то слышал… Интересуются делом…

И тогда Петрониевич вновь стал разматывать перед своим взором пленку и припомнил: решив сыграть с припрятанным в рукаве тузом, поначалу стать намекать на товарища Стане в разговорах с коллегами-адвокатами, естественно, под большим секретом. И когда эта версия была в некоторой мере испытана и проверена, когда он доверился судье и помощнику прокурора, она, похоже, уже докатилась до них. Потому среди участников процесса не было никого, кто бы усомнился в ней. В ходе процесса судья Драгиша Митрович и помощник прокурора Владо Маркович обращались к нему с особым пиететом, которого заслуживает человек, исполняющий поручение высшей воли, и его патетические адвокатские фиоритуры рассматривали как несколько пошлое, комичное актерство.

Через два месяца после окончания процесса приговор вступил в силу, и осужденного Андрея Поповича перевели для отбывания наказания в исправительное учреждение в Сремской Митровице. Адвокат моментально получил разрешение посетить юного заключенного в тюрьме и устроил так, чтобы с ним поехала и Мирьяна. Но почему-то ничего из этого не вышло.

Между тем в это же время в окружном суде началась ускоренная подготовка к досрочной отправке на пенсию его председателя Драгиши Митровича. Судья поначалу начнет слабо сопротивляться, но потом ему еще один, последний раз посоветуют, с учетом возраста и подорванного здоровья, получить инвалидность, что со всеми соответствующими привилегиями будет намного лучше, чем ждать назначения пенсии по возрасту, которой он неизвестно когда дождется. И он согласится без сопротивления. Его просьба будет немедленно удовлетворена.

Но всего месяц спустя, так и не дождавшись выплаты первой пенсии, Драгиша Митрович ушел из жизни.

Всего два десятка дней проведет судья в счастливом общении со своими внучатами. И одним неустойчивым апрельским утром, в том самом доме в Бабе на Космае, не рассчитав силы, подкинет одного из них над головой. И внезапно под тяжестью ребенка рухнет навзничь на едва проклюнувшуюся зеленоватую травку.

Когда к нему подбежали, испугавшись более за ребенка, которого он так и не выпустил, чем за дедушку, он, внезапно побледнев, выкрикнет в панике:

– Ой, голова моя опустела! Опустела моя голова, ой!

И тут же издаст хрип, который продлится не более пары минут.

На похоронах Драгиши Светик встретится с Владо Марковичем; стоя рядышком, он выслушают глупые речи, обращенные к покойнику, на которые тому, покоящемуся в гробу, было наплевать. Противник адвоката, с которым они недавно сражались на процессе, теперь был одет уже не так тщательно, как прежде, и взгляд у него был какой-то тусклый, остекленевший. Некогда быстро делавший карьеру, поднимаясь по судебно-политической лестнице, успешный молодой человек внезапно растерял весь свой авторитет, заработанный предыдущей работой, и его тихо уволили из прокуратуры. Новое место ему подыскали в страховой компании, где он, прикрывшись своими черногорскими связями, все-таки стал директором, хотя и не такого высокого ранга.

Когда речи закончились, Владо тихонько спросил:

– Скажи мне, Светик, ты это с товарищем Стане выдумал или тот в самом деле сказал, какой вынести приговор по делу молодого Андрея?

Русский с трогательным простодушием положил руку на сердце.

– Честное слово коммуниста, Владо! Мне сказал. При отце парня. Вот, спроси его сам. Он о тебя ноги вытер. Сломал карьеру.

Владо посмотрел на него с некоторым сомнением, после чего покачал головой.

– Я так и думал. Эти словенцы вечно нас предают.

Судьба молодого черногорского карьериста сама по себе не очень волновала Петрониевича, потому что он знал, что сородичи и побратимы возьмут его под свое крыло, но этот факт добавил свою лепту в его дурное настроение. И это настроение стало похожим на неизвестную грозную бесшумную птицу, настойчиво парящую над его головой.

Может, и я, подумал Светик, приложил руку к тому, что хорошего человека Драгишу Митровича уложили в дорогой полированный дубовый гроб?

Но он решительно отбросит сомнение. Еще чего! Глупости! И вскоре объяснит его воспоминанием о пророческих словах покойного, сказанных тогда в «Газели», что после смерти люди так и не узнают, что он таил в себе, и вместе с ним в гроб ляжет вся неповторимая его сущность, как будто его никогда и не было на белом свете. И в самом деле, никто на похоронах, как показалось расстроенному адвокату, даже не задумался над этим.

Но самый тяжелый удар из-за молодого Андрея, который, собственно, стал первым, нанесла ему семья осужденного.