Этому лицу суждено было в скором времени запечатлеться в мировом сознании. Думаю, оно никогда не будет забыто. Но разве мог кто-нибудь предвидеть. Я видел перед собой представителя американского рабочего класса, замечательного отсутствием всякой замечательности. Старый снимок, опубликованный в газете, когда наш самопровозглашенный коммунист-герой вернулся из России, чтобы прославлять марксизм. Фотокамера выявила то, что Алик не знал о себе и не хотел знать. Например, чрезмерную толщину носа, наиболее характерную особенность его лица, свидетельствовавшую о драчливом характере, а также о целеустремленности. У него были маленькие, словно бусинки, слегка раскосые глазки, и любой голливудский режиссер увидел бы в нем Злодея № 2, руководящего избиениями и поножовщиной и играющего второстепенную, подчиненную роль. Маленький рот с тонкими губами придавал его лицу «заостренную» форму и производил неприятное впечатление. Картину завершали отступающая далеко назад линия волос и непропорционально широкий лоб. На его лице явственно читалась гримаса раздражения. Выглядел он в точности таким, каким был в реальности: угрюмый, беспокойный, самодовольный, лишенный какого бы то ни было обаяния. Глядя на него, можно было понять, что с ним нелегко иметь дело, что им трудно командовать, что он обидчив, жесток, труслив, склонен к насилию и в то же время нытик. Сомневаюсь, что кто-нибудь из трех тысяч его биографов знает это.

Как бы то ни было, я смотрел на фотографию, стараясь запомнить нюансы. Случается, что на снимке человек совершенно не похож на себя в жизни. Мне казалось, что с Аликом такой проблемы не будет, что как только я увижу его во плоти, сразу узнаю. Помню, как лежал в постели, слушая ровное дыхание Пегги и порывы ветра за окном, зная, что будущее моих мальчиков, спавших в соседней комнате, обеспечено самым надежным образом. При этом думая об Алике, маленьком негодяе и ничтожестве, от которого зависело осуществление моего плана и который, как мне казалось, должен оправдать мои надежды.

Именно тогда, той самой ночью, я понял, что он может их и не оправдать.

Теперь что касалось стрельбы.

Алик считался «опытным стрелком из морской пехоты» — что бы это ни означало, а я подозреваю, в те унылые мирные годы это означало не очень многое. Как бы то ни было, он промахнулся в цель, находившуюся от него на дистанции двенадцать метров, из винтовки с оптическим прицелом! Боже правый, даже я попал бы на его месте! Я понял, что стрельба — не такое уж простое занятие. В морской пехоте он имел дело со старой военной лошадкой М1 «Гаранд», тяжелой полуавтоматической винтовкой, отличающейся точностью боя, прославившейся своей надежностью от залов Монтесумы до берегов Триполи. Он не мог иметь в своем распоряжении М1 «Гаранд» в Техасе, во время покушения на генерала. Он назвал свою винтовку «глаз-галстук «манлихер-каркано» шесть-пять» — весьма странное определение, и наша бедная машинистка понятия не имела, что «глаз-галстук» означает на профессиональном жаргоне «итальяшечка». Если винтовка была итальянской, то у нее наверняка шатался спусковой крючок и болтался прицел, так что о точности боя говорить не приходилось. Он выбрал себе это оружие, и, следовательно, его выбрали для нашей операции и мы, поскольку оно связано с ним документами и свидетельскими показаниями. Далее следовал более важный вопрос — некомпетентности. Освальд терпел неудачу во всем, за что только ни брался, а это означало, что отчасти он готов к очередной неудаче, и она определяла то, что должно произойти. Мог ли я довериться ему? Мог ли поставить на карту свою карьеру и доброе имя — не говоря уже о риске длительного срока заключения в техасской тюрьме, — положившись на этого идиота? Это должен быть нормальный, уравновешенный человек и умелый профессионал, а не неуверенный в себе неудачник.

Наверное, той ночью я ни на секунду не сомкнул глаз, так же, как и следующей. Меня начали одолевать сомнения по поводу разумности этого замысла, успех которого целиком и полностью зависел от совершенно неадекватного человека.

Так появился Лон, и благодаря его появлению возникло множество новых возможностей, поражавших мое воображение.

Глава 14

Во время встречи с Ником в далласском кафе Свэггер подвел итоги первого этапа расследования.

— Он не сидит у тебя на хвосте? — спросил Ник.

— Возможно, он не знает, кто я такой, или я еще не попал в поле его зрения.

— Возможно, он вообще не существует.

— Тогда кто же охотится на меня?

— Боб, ты обзавелся кучей врагов. Это может быть кто угодно, разве нет? В данном случае я выступаю в роли адвоката дьявола.

— Тот же самый человек убил Джеймса Эптэптона.

— Да, действительно. Ты устранил его, я получил поощрение, мы с тобой избавили мир от плохого парня. Все очень хорошо.

— Ты выяснил что-нибудь о Кралове? Олигархе, предположительно связанном с измайловской преступной группировкой?