Читаем Траурный кортеж полностью

— Вы видели лысых, барон. Вы общались с Кадмом и Фальком. Вы должны были заметить разницу между ними. Если лысые действительно были превращены Человеком без Лица, то Фальк с Кадмом, скорее, тесно сотрудничали с ним или с его хозяином — Разрушителем. К лысым я испытываю сочувствие, мне их жаль. А таких, как Фальк с Кадмом, или этот, Блавик-южный, ненавижу.

— Но, Ваше Величество! Закон…

— Закон во время войны, барон, в некоторых случаях отдыхает в связи с военной необходимостью. Вы понимаете меня?

— Не уверен, Ваше Величество.

«— Да он просто осёл, сир! Упрямый назойливый осёл!»

— Я издам указ о вассальной верности, дополнительно к уже существующим, в котором оговорю случаи, когда вассальная присяга считается не только недействительной, но и соблюдающий её вассал становится преступником перед законом и людьми, как и толкающий его на это сюзерен. Я хочу, чтобы родственники и вассалы всех баронов знали, что вассальная верность не должна стоять выше понятий чести, что не следует поддерживать преступника-сюзерена, и самому становиться из-за него преступником. Для меня, дружище Крейн, все, кто сотрудничает с Разрушителем — преступники, не зависимо от того, есть у них в голове «жучок» Разрушителя или нет. Более того, они военные преступники, так как обрекают свой народ на истребление в войне. А военных преступников в моём мире — вешают.

— Не представляю, как перенесут такой позор их наследники…

— Какие наследники, Крейн? Повешенным баронам никто не будет наследовать! Помнится, я уже говорил об этом. Я не оставлю памяти о них: ни гербов, ни имени.

— Зачем вы это делаете, Ваше Величество?

— Чтобы родственники и вассалы остальных баронов, желая сохранить своё имущество и свои права, хватали за руки своего сюзерена всякий раз, когда он вздумает предать. Это одна причина. Лично мне не нужны конфискованные земли, как не нужны они и Короне, но героев этой войны мне надо как-то награждать. Это вторая причина. Почёт и слава — хорошо, но и земля — совсем неплохо, барон.

«— Съел, интриган? Топай, жалуйся своему Совету, что мы вдвоём с королём обхитрили всю вашу неуравновешенную банду».

«— В чём же мы их обхитрили, Капа?»

«— А во всём! И пусть не лезут, сир! На нас где сядешь, там и слезешь! И вообще…»

Но что — «вообще», Капа так и не сказала. Забыла, наверное.

3.

— Извините, господа, я устал. Если нет ничего срочного, что вам необходимо обсудить со мной, я хотел бы немного отдохнуть, — король откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Не обращайте внимания на меня, пейте, ешьте, и не стоит шептаться: говорите нормальными голосами. Кому надо уйти — я не задерживаю, кто хочет остаться — вы мне не мешаете…

После присяги следовало устроить народу праздник, но недавнее побоище у стен города, как и предшествовшие ему бои за Храмы, не настроили Василия на народные гуляния. Да и самочувствие у короля оказалось совсем не радостным, несмотря на ещё одну победу. Он был совершенно разбит физически (сказывались последствия ранения), измотан духовно (огромное число погибших при его, Василия, участии давило на совесть короля), и разговор с Крейном о судьбе пленных только ухудшил внутреннее состояние Василия, потому что подтолкнул его к решению, принять которое король был ещё не готов. Смертная казнь пленных по одному только его слову, без показной постановки со справедливым судом, ещё не состоявшаяся, но уже неизбежная, легла дополнительным грузом на неспокойную совесть короля.

Он не хотел, не имел права не только перекладывать этот груз на чужие плечи, но и просто делить его с кем-либо. Он стал королём, и был от того несчастен: слишком быстро переменилась его жизнь, сознание не успевало за этими переменами. Главное — менялся его характер, и новая личность, жёсткая, неуступчивая, непоколебимой твёрдости, в которую превращался недавно такой бесхарактерный, бесхребетный Василий, пугала его самого. Пугала, но и нравилась ему всё больше и больше. А эта личность была убеждена, что король может, если есть у него такое желание, разделить с кем-то из подданных его, подданного, ответственность. Но свою, королевскую, нести может только он сам: этот груз — обратная сторона огромной власти, сосредоточенной в руках короля.

«— Опять хандра, сир?»

«— Опять, Капа, опять. Я выполню своё решение и повешу изменников. Я чувствую, что это правильно, что нельзя поступить иначе. Но сомнения не оставляют меня, Капа. Кто я такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями? По какому праву я стал королём и поднялся над законами человеческого общества? Сколько крови! Сколько жизней! Почему я должен заниматься всем этим?»