Читаем Траурный кортеж полностью

Король оказался прав. Первый же барон, к которому подошёл Василий, торопливо положил к его ногам свой меч и опустился на колено. Раттанарец поднёс барону Знамя, и тот, едва скрывая испуг, поцеловал краешек беспокойной ткани. Король наклонился, поднял меч и вернул его барону со словами:

— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона! — и пошёл дальше, вдоль подковой стоящих баронов.

— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона!

— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона!

Присяга продолжалась под неумолчный крик птицы и вторящий ему медвежий рёв. И так было, пока один из баронов, потянувшийся к Знамени — целовать, не был убит в мгновение ока. Василий готов был поклясться чем угодно, что видел, как когтистая лапа Совы вытянулась из Знамени и ударила барона, едва он приблизился, вырвав ему горло. По счастливой случайности, кровью никого не забрызгало, и церемония шла своим чередом, но уже в полной тишине: Сова с Медведем замолкли. Над замершей в шоке площадью всё так же монотонно звучало:

— Рад видеть вас в рядах защитников Соргона…

— Это был пустоголовый, сир, — расслышал король слова Эрина, оставшегося осматривать труп. — А здорово она его саданула!

2.

— Что мы будем делать с пленными, Ваше Величество?

— Кого вы имеете в виду, барон Крейн?

— Баронов, арестованных Готамом в ночь перед битвой — они до сих пор находятся в тюрьме. И сдавшихся мятежных дружинников.

— Господа, кто мне скажет, были ли дружины этих баронов среди конников врага? Вы проверяли это?

— Ваше Величество, министр Готам Вам уже докладывал, что погоню выслали поздно, а конница пустоголовых почти не сражалась. По убитым и захваченным в плен мы не можем с уверенностью сказать, что все семеро были нашими врагами. Вассалы из пленных дружинников утверждают, что их сюзерены не виновны в умысле против Корон и королей, и объясняют их поведение только страхом перед Человеком без Лица и обязательствами перед бароном Фальком. Мы не стали применять пытки на допросах из-за Вашего запрета, — Астар поискал взглядом поддержки среди присутствующих, и продолжал уже более убеждённо, увидев одобрительный кивок Эрина. — Но как можно быть уверенным, что они говорят правду? Сильный человек и под пыткой довольно уверенно лжёт…

— Барон Крейн, как звали погибшего на присяге барона?

— Блавик-южный, Ваше Величество.

— Он не родственник арестованного нами Блавика-северного?

— Нет, Ваше Величество. Не родственник, и даже — не друг. Эти семьи, после королевской власти, больше всего ненавидят друг друга.

— Скажите, господа, разве внезапная смерть Блавика-южного не подсказывает вам способ выяснить у пленных правду или избавиться от своих сомнений? — непонимание на лицах собравшихся в кабинете короля соратников было настолько явным, что Капа не удержалась: «- Ну и тупицы, сир! Нема з кым робыты!» Король улыбнулся на неожиданное проявление у Капы украинских корней и пояснил свою мысль:

— От баронов мы потребуем присяги на Знамени, и тот, кто её примет, будет отпущен на свободу: Сова не пропустит врага мимо. Дружинники — каждый — пусть повторят у Знамени свой рассказ, если вы не верите в его правдивость.

— А если бароны откажутся присягать?

— Откажется тот, кто боится Совы, и, значит, виноват. Или тот, кто не присягнёт из идейных, так сказать, соображений, потому что — враг. Такой — тоже виноват. Дружинники в коннице пустоголовых только усугубят их вину. Дальше — сами знаете…

— Плаха, сир?

— Петля, сэр Эрин.

«— Вы опять за своё, сир: злой и ужасный Василий Раттанарский. Неужели Вы всерьёз о повешении?»

«— Капа, я поступлю именно так, потому что с каждой новой смертью по вине Масок и их сподвижников возрастает моя ненависть к ним. Я — мирный человек, вынужденный убивать сам и заставлять убивать других, и потому не намерен разводить церемонии с теми, по чьей вине стал убийцей и командиром убийц. Для меня человеческая жизнь, по-прежнему, священна, но я не всех готов считать людьми».

«— Простите, сир, неудачно пошутила».

— Но, Ваше Величество, они же — дворяне!

— И что, что дворяне, барон Крейн?

— Нельзя же людей благородного происхождения вешать, как каких-то разбойников с большой дороги. Вас не поймут, Ваше Величество!

— Мне не нужно ничьё понимание, барон. Разбойника вешают за одну-две, редко — больше, отнятые человеческие жизни. Я не могу считать благородным человека, который, ради удовлетворения властных амбиций, готов отнять жизни десятка тысяч своих соплеменников. Или вы думаете, что превращение в пустоголового — не отнятие жизни? Есть границы в нормах поведения людей, за которыми о благородстве не стоит даже упоминать.

— Вы же недавно говорили, Ваше Величество, что пустоголовых делает… делал Человек без Лица. При чём тут бароны? Разве Фальк и Кадм сами не пострадали от него? Разве сами они не были превращены?