Читаем Товарищи полностью

Потрясенный Давыдов слушает этот рассказ Аржанова. И хоть страшен рассказ Аржанова, не спешит Давыдов с выводом, что и сам Аржанов страшный человек. Уже убедился Давыдов, что хуторяне ошиблись, считая его придурковатым. Не придурковатый он, оказывается, а «с чудинкой». Как зарубина осталась она у него от прошлого, и никуда от нее не денешься. Поутопив когда-то ружье, а потом вступив в колхоз, решил утопить Иван Аржанов навсегда и свое страшное прошлое, и недаром так лютует он против еще уцелевших, живых, мрачных представителей этого прошлого, таких, как Яков Лукич Островнов. Не кто иной, как Аржанов, объясняет Давыдову, обманутому Островновым, что это за человек. Еще мальчишкой Иван Аржанов полтора года жил у Островнова в работниках. «А ты и не знал, что у Островнова всю жизнь в хозяйстве работники были? — Аржанов хитро сощурился — Были, милый человек, были… Года четыре назад он присмирел, когда налогами стали жить, свернулся в клубок, как гадюка перед прыжком, а не будь зараз колхозов, да поменьше налоги — Яков Лукич показал бы себя будь здоров! Самый лютый кулак он, а вы гадюку за пазухой пригрели…»

Вот тебе и «с чудинкой» человек! Вот и сделай о нем вывод под влиянием первого впечатления… И не только об этом говорит история Ивана Аржанова, новеллой впадающая в повествование «Поднятой целины», как малая речка впадает в большую. Устами Ивана Аржанова автор дальше развивает свою мысль о людях с чудинкой и без чудинки. О тех скучных и голых, как вишневая ветка, из которой сделал Иван Аржанов кнутовище. Росла ветка в сучках, в своей красоте, а обстругал ее Аржанов, и получилось кнутовище. И человек без горячего пристрастия к чему-нибудь, без человеческого увлечения, влюбленности во что-то, без яркой, а может быть, и суровой черты в своей биографии — голый и жалкий, подобен обструганному кнутовищу. Конечно, разные бывают чудинки. Иван Аржанов вдруг говорит Давыдову, что вот он с Лушкой Нагульновой путается — и можно понять, что такую чудинку он в Давыдове не одобряет. Задетый Давыдов говорит ему с сердцем: «Иди ты к черту! Я и без этого сумею подумать и во всем разобраться!»

Автор «Поднятой целины» за то, чтобы не подходить ко всем людям с одной и той же меркой. Не ищите только обструганных людей и не считайте, что это и ость самые правильные люди. А если есть у человека и какая чудинка, не торопитесь на этом основании ставить на нем крест.

В драматические формы выливалась в годы коллективизации классовая борьба на Дону. Смерть Давыдова и Нагульнова, как вспышкой, освещает суровое поле этой борьбы, расстановку классовых сил и величие победы, одержанной донским крестьянством под руководством партии. Оставаясь верным правде жизни, Шолохов без остатка отдает свое сердце тем, кто переустраивал на новых, революционных началах жизнь в донской степи, разведчикам этой жизни, прокладывающим борозду коллективизации на донской земле.

Несмотря на все несходство характеров Давыдова и Нагульнова, объединяет их одна, обоим им присущая черта — неподкупная чистота помыслов ума и сердца, целиком отданных народу. Моряк и рабочий, Давыдов прошел ту школу, которой не мог пройти Нагульнов, хотя и он тоже воевал на фронтах гражданской войны. Кстати, весьма вероятно, что воевал он где-то бок о бок с Михаилом Кошевым из «Тихого Дона». Скорее всего и мутная наволочь в глазах у Макара Нагульнова впервые появилась в то время, когда он, как Михаил Кошевой, видел порубанных белоказачьими шашками товарищей по борьбе, жен и детей красных партизан, расстрелянных и повешенных подтелковцев.

Как и Михаил Кошевой, весь отдает себя Макар Нагульнов торжеству революционного дела. И даже ошибался он, а порой жестоко ошибался, тоже лишь потому, что спешил приблизить час окончательного торжества этого дела. Спеша приблизить этот час, он преждевременно гибнет, а с ним преждевременно гибнет и Давыдов.

В новых обстоятельствах и с новых сторон узнаем мы Давыдова и Нагульнова во второй книге «Поднятой целины». На высокую нравственную вышку поднимается Семен Давыдов не только в своих общественных взаимоотношениях с людьми. Как и Макару Нагульнову, все некогда ему было устроить свою семейную жизнь, а кратковременная связь его с Лушкой Нагульновой завершилась так, как она должна была завершиться. Однажды что-то хорошее почудилось ему в облике вызывающе красивой Лушки, и потянуло его к ней. Ему даже показалось, что это засветился наконец для него впереди огонек любви. Было в Лушке нечто такое, что притягивало к ней мужчин и… обманывало их. А за делами некогда было Давыдову поглубже разобраться в Лушке и в своих чувствах к этой гремяченской красавице.