Читаем Товарищи полностью

Вешенские партийные работники, старые друзья Шолохова, и ныне вспоминают, как они, знавшие, что Михаил Александрович целиком поглощен «Тихим Доном», были удивлены, когда он однажды прочитал им первые главы своего нового романа о коллективизации. С тех пор прошло немногим менее сорока лет. Наши взаимоотношения с героями «Поднятой целины» прошли испытание временем. Мы прожили это время в миро ее образов, еще глубже прониклись духом ее поэзии. И это дает нам возможность лучше понять и оценить всю глубину ее связей с явлениями действительности. «Поднятая целина» — явление в нашей литературе столь же современное, сколь и историческое. Если «Тихий Дон»— это художественная история того, как сокрушались основы старых социальных порядков на Дону, то «Поднятая целина». — образное выражение истории нарождения новых, справедливых порядков в донской деревне.

Читая вторую книгу «Поднятий целины», снова убеждаешься в том, что, обращаясь к теме коллективизации, Шолохов избрал единственно верные идейно-художественные позиции. Именно поэтому он достигает такой силы художественного изображения событий и характеров людей. На борьбу противоборствующих начал он взглянул глазами народа. Людям труда он отдает свою любовь. И, подвластные неотразимому обаянию его творчества, мы тоже полюбили этих людей. За что? Конечно, в первую очередь за их неиссякаемое трудолюбие на земле, политой кровью предков. Но и за их страдания, за то, что в поте лица и в кровавой борьбе ищут они лучшую долю. За их любовь к родной, хотя часто и неласковой к ним, степи, к ее неповторимой природе, той самой, что дышит, играет красками, живет на страницах Шолохова.

Нашей любви, привитой художником слова к этим людям, неизменно сопутствует наша ненависть к тем, кто столетиями порабощал их душу и тело, держал их в состоянии полудикости и потом всеми неправдами препятствовал выходу их на дорогу свободной жизни на совершенно новых общественных началах. К тем, кто, подобно бывшему есаулу Половцеву, прямому наследнику Красновых, Калединых, был не прочь продолжить обман трудового казачества, начатый ими. Еще и поэтому побуждает «Поднятая целина» снова всмотреться в истоки трагедии Григория Мелехова. Всмотреться и яснее увидеть ту горку, на которую взошел с помощью путиловского слесаря Семена Давыдова другой выходец из трудовой казачьей семьи — Кондрат Майданников.

Фигура Кондрата Майданникова в «Поднятой целине» — несомненно главная из казаков-крестьян. Кондрат, как и Григорий Мелехов, из середняцкой казачьей семьи, но в отличие от него Майданников всю гражданскую войну провоевал за Советскую власть и возвратился домой в хутор Гремячий Лог в буденовке. И когда организуется в Гремячем Логу колхоз, он не только расчетливым крестьянским умом, но и сердцем понимает и чувствует, что не может быть для него иного решения, как прибиваться к этому берегу. Конечно, и Кондрата оторопь берет, ведь вот Тит Бородин тоже воевал за Советскую власть, а потом окулачился, решил богатеть. Кое-какое хозяйство сколотил за это время и Кондрат. Но чувствует он, что не под силу ему будет окрепнуть, нужна звериная хватка, а это не в его характере, он не Титок. И Кондрат пишет в своем заявлении: «Прошу допустить меня до новой жизни, так как я с ней вполне согласный». И все же держит его «пуповина» частной собственности, привязывает к имуществу, которое доставалось ему в нелегком труде. Грустит Кондрат, зная, что завтра вести ему быков на общий баз. Напоследок подкладывает он быкам в ясли «огромное беремя сена».

«Ну, вот и расставанье подошло… Подвинься, лысый! Четыре года мы — казак на быка, а бык на казака работали… И путного у нас ничего не вышло. И вам впроголодь, и мне скучновато. Через это и меняю вас на обчую жизнь. Ну, чего разлопушился, будто и на самом деле понимаешь?»

Придет час, когда дед Щукарь напомнит ему об этом и на этом основании даже даст «отлуп», то есть отвод, Кондрату, вступающему в партию.

«— Раз у нас открытое собрание, то должон ты, Кондратушка, то же самое открыто сказать: когда ты вступил в колхоз и вел сдавать в колхоз свою пару быков, кричал ты по ним слезьми или нет? — и, выждав тишины, уже тихо и вкрадчиво, он заговорил:

— Может, ты не помнишь, Кондратушка, а я помню, что гнал ты утром быков на обчественный баз, а у самого глаза были по кулаку и красные, как у крола или, скажем, как у старого кобеля спросонок. Вот ты и ответствуй, как попу на духу: было такое дело?»

Не такой человек Кондрат Майданников, чтобы утаить правду. Глядя на Щукаря затуманенными глазами, отвечает ему со сдержанной твердостью:

«Было такое дело. Не потаюсь, всплакнул. Жалко было расставаться. Мне эти быки не от родителя в наследство достались, а нажил их сам, своим горбом. Они мне не легко достались, эти быки! Это дело прошлое, отец. А что тут для партии вредного от моих прошедших слез?»