По крутым дорогам приходят люди в «Поднятой целине» к своему счастью и в общественной и в личной жизни. Время, оживающее на страницах «Поднятой целины», не было безмятежным. И не мог лазурно-розовыми красками написать об этом времени такой реалист, как Шолохов. А если и озаряются юмором страницы его «Поднятой целины», то это потому, что даже в самые драматичные моменты жизни не утрачивают русские люди жизнелюбия, не разлучаются с шуткой, и на свои невзгоды умеют взглянуть с веселой искрой в глазах. Вот почему и дед Щукарь занимает такое место на страницах «Поднятой целины». В художественном произведении бывают перевалы, на которые автор выводит своего читателя, есть и спуски с перевалов, лощины между ними, где сердце начинает биться ровнее, где можно и отдохнуть после подъема. Можно посидеть в такой зеленой лощине и с Щукарем, пустив у степной речушки лошадей на траву, послушать его рассказ, в котором реальное переплетается со стариковским домыслом. Часто смеются слушатели рассказов Щукаря. А в сущности, невеселые истории рассказывает он им, потому что мало было в его неудачливой жизни беднейшего казака поводов для веселья. Но вот гибнут Давыдов и Нагульнов — и в новом освещении предстает перед нами фигура Щукаря. Смерть Давыдова и Нагульнова обрушивается на деда Щукаря, гнет его к земле. Он сидит на своей лавочке, смотрит на дорогие могилы и тоскует, что они, молодые, уже ушли, а он старый, еще живет. Он не прочь был бы и умереть, чтобы они остались живы. Вот на какие чувства способен Щукарь, вот и старик с чудинкой! В истории, рассказываемой Шолоховым о деде Щукаре, сделан такой поворот, перед которым надолго задумается читатель.

Сжатая, энергично повествующая о событиях в первых своих главах, «Поднятая целина» представляется потом рекой, вышедшей на привольный простор и замедляющей свое течение и широких берегах. И потом вдруг опять уплотняется энергия повествования, события нарастают. Заключительные главы «Поднятой целины» написаны скупыми и тревожными мазками. Автор не боится приоткрыть перед читателем свое сердце, скорбящее о Давыдове и Нагульнове. И негодующее слово обращает он к Половцеву, к Лятьевскому, которые хотели стать поперек потока новой жизни, прямо говорит об их обреченности. Они и сами не скрывают этого. Половцев говорит, когда чекисты уже арестовали его в совхозе под Ташкентом: «Мы проиграли, и жизнь для меня стала бессмыслицей. Это не для красного словца — я не позер и не фат, — это горькая для всех нас правда. Прежде всего долг чести: проиграл — плати! И я готов оплатить проигрыш своею жизнью».

Сурово окончание «Поднятой целины», но светом озарен тот перевал, на который взошло донское русское крестьянство. В красках, в поэтическом освещении книги, в живописных картинах природы много солнца.

«Земля набухала от дождевой влаги и, когда ветер раздвигал облака, млела под ярким солнцем и курилась голубоватым паром. По утрам из речки, из топких, болотистых низин вставали туманы. Они клубящимися волнами перекатывались через Гремячий Лог, устремляясь к степным буграм, и там таяли, невидимо растворялись в нежнейшей бирюзовой дымке, а на листьях деревьев, на камышовых крышах домов и сараев всюду, как рассыпанная каленая дробь, приминая траву, до полудня лежала свинцово-тяжелая, обильная роса.

В степи пырей поднялся выше колена. За выгоном зацвел донник. Медвяный запах его к вечеру растекался по всему хутору, волнуя томлением сердца девушек. Озимые хлеба стояли до горизонта сплошной темно-зеленой стенкой, яровые радовали глаз на редкость дружными всходами. Серопески густо ощетинились стрелками молодых побегов кукурузы.

К концу первой половины июня погода прочно установилась, ни единой тучки не появлялось на небе, и дивно закрасовалась под солнцем цветущая, омытая дождями степь! Была она теперь, как молодая, кормящая грудью мать, — необычно красивая, притихшая, немного усталая и вся святящаяся прекрасной, счастливой и чистой улыбкой материнства».

И вслед за Андреем Разметновым читатель «Поднятой целины» поднимает глаза «туда, где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озарялось сразу полнеба и, будя к жизни засыпающую природу, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла последняя в этом году гроза».

Романтик из Гремячего Лога

На этот раз не перемежаемая оттепелями, не изменчивая, как та же Лушка Нагульнова, а с густыми метелями и с крутыми морозами снизошла на донские просторы зима. За одну только ночь и задонские скирды, и придонские сады, и озимые поля укрыл снег. И вот уже хуторские ребятишки вышли на прибрежный лед.

…И опять — не в первый раз вдруг так явственно зримо может представиться, как в один из таких же дней и по такому же, сверкающей белизны снегу въезжал на райисполкомовских санях в хутор Гремячий Лог двадцатипятитысячник Семен Давыдов.

* * *