В полупустой квартире ничего, кажется, с последнего визита Гаса не изменилось. В одной единственной просторной комнате стояли только кровать, шкаф-стенка, стол с игровым компьютером за несколько сотен и старое пианино, доставшееся Январю когда-то от пожилой бабушки-еврейки. Этот инструмент всегда очень привлекал Августа. Пианино было старое. Оно было сделано из покрытого местами потрескавшимся лаком тёмного дерево, резной узор на тяжёлой крышке привлекал любой взгляд, а пюпитр, привинченный на уже давно проржавевшие винтики, которые Яну так и не удалось отполировать, гулко постукивал о корпус пианино от каждого шага по комнате. От инструмента веяло прошлой эпохой, ушедшей десятки лет назад. На нём играла и бабушка Сара, и дедушка Алексей, и они вместе в четыре руки, а ещё их гости, дети, родственники и вообще все, кто только мог дотянуться до клавиш. На пюпитре красовалась выцветшая надпись "Blüthner" – название марки производителя. Подняв покрытую пылью крышку, к которой явно никто не прикасался уже давно, Август присел на не менее пыльный пуфик и поставил пальцы на клавиши, взглянув на них, пожелтевшие от времени, а после неуверенно нажал. В квартире зазвенел немного незвучный аккорд – видимо, инструмент был расстроен. Впрочем, так было в какой-то мере даже лучше. Собравшись с мыслями, юноша принялся мягко перебирать пальцами по клавишам, умело извлекая из пианино немного грустную и даже отчасти пугающую мелодию. Ноты раздавались косо и неправильно, они будто соскальзывали со стана на тональность ниже и путались в тонких линиях, однако не все: некоторые из них звучали чисто, как мартовская капель. За окном продолжала властвовать стихия, по влажной спине от окна тянуло холодом, а мокрая чёлка прилипла ко лбу несчастного музыканта, но он, сидя в полумраке в углу чужой квартиры, с закрытыми глазами играл что-то, что было известно ему и только ему. Иногда он промахивался по клавишам, но сам того даже не слышал, не обращал внимания. В ту секунду он по-настоящему остался наедине со своей больной головой.

Эпилог

Время тянулось, как липкая патока. Август давно потерял счёт дням. Когда он сидел на крыше собственного дома, провожая в полном одиночестве очередной алый закат, было уже ощутимо тепло, даже жарковато. Он сидел, глядя, как розовевшие с каждой секундой всё больше лучи солнца пронизывали, подобно иглам, золотистый пух облаков, подкрашивали его в светло-коралловый, и уже ни на что не надеялся. Крыши соседних домов вяло поблескивали красноватым, а где-то за спиной Елова небо темнело глухим индиго, предвещая скорейшее наступление светлой лунной ночи. День ото дня пейзаж города не менялся, всё было совсем по-старому, но что-то так-таки заставляло Августа каждый раз смотреть на него будто с разного угла, будто подмечать в нём, таком одинаковом и уже надоевшем, что-то новое и поистине прекрасное.

Никак не холодало. Тёплый вечерний ветер приятно гулял в волосах, отбивая всякое желание уходить с крыши, а солнце, опускаясь всё ниже, словно смущалось чему-то и краснело, как юная девица на первом свидании. Тишина. Дома, девятью этажами ниже, Августа ждала кошка – существо, ставшее ему ближе всех на свете, и мысль об этом юношу заставляла почему-то радоваться. Ко всему человек привыкает.

Объятый последними солнечными лучами, Гас смотрел в бесконечную багровеющую даль, в небо, ближе к горизонту подёрнутое мягким на вид туманом. Он искренне надеялся, что там, в той вселенной, оставленной им уже давно, у его родных всё хорошо. Что сёстры учатся хорошо, что маме по-прежнему нравится работа, что брат, наконец, устроил личную жизнь. Ему очень хотелось верить, что всё у всех было лучше некуда.

– Die Zeit ist der beste Arzt, – произнёс Август задумчиво и негромко хмыкнул.

Встав с крыши, он уже собирался пойти прочь и даже сделал к двери пару шагов, как в его глазах вдруг зарябило и потемнело так, словно его кто-то наотмашь ударил по затылку. В голове пронеслись смутные воспоминания, словно он уже сотню раз проживал этот самый момент, словно это всё уже происходило с ним ранее. Осев на колени, парень беспомощно упёрся ладонями в бетонную поверхность крыши, как упёрся бы незрячий, оброни случайно костыль. Сознание от Гаса утекало с поразительной, как вода сквозь пальцы, быстротой. Становилось тяжело дышать, тело слабело и не слушалось. Казалось, вот она: смерть. Такая внезапная, нежданная, постигшая лишь в тот момент, когда всё стало привычным, когда боль притупилась.

Обессиленно завалившись на бок, Август зажмурился. Он уже ничего не понимал, остатки его рассудка расщепились на атомы и канули в Лету. Темень пред его глазами в то мгновение сменилась ниоткуда взявшейся до ослепительно яркой вспышкой белого света. Она стала последним, что он успел отчётливо запомнить.

***