Читаем Тернистый путь к себе полностью

По началу у нее еще случались приступы энтузиазма, когда она покупала газеты и журналы, пытаясь найти себе работу или ездила по театральным ВУЗам собирая программки для поступающих. Несколько раз она даже набирала номер Ольховского, решаясь плюнуть на все и попросить его о помощи, но каждый раз бросала трубку на последней цифре. «Что я ему скажу?! — думала она, — Как я буду с ним разговаривать?!» Она помнила его лицо, его голос, его манеру говорить, двигаться, она желала возненавидеть его, но почему-то хотелось только плакать. Хотелось думать — он раскаялся, он сожалеет о том, что остался без своей девочки, хотелось думать, что он ищет ее и тоже плачет по ночам. «Он уродливый старый козел, он позер и бездарность, он трус и подлец, — думала Элина, глядя в потолок, когда ночью не могла уснуть, когда в голову лезли всякие дурацкие мысли и хотелось плакать, и не было сил плакать, и было так хорошо говорить с собой искренне и честно, — Почему меня так тянет к нему до сих пор? Он красивый?.. Ну, может быть… Но ведь в мужике совсем не это главное… В конце концов, Витек и тот больший мужик, на него хоть в чем-то можно положиться… О Боже, Витек!.. Но он ужасен, он рассуждает так, как будто закончил четыре класса начальной школы, он туп, как дерево! Да и обращается он со мной, как… как с породистой собакой, которую купил, чтобы выгуливать во дворе и водить на выставки, причем исключительно для того, чтобы другие собаководы лопнули от зависти! И он даже не притворяется, что это не так! Ольховский хотя бы притворялся… Он умел быть нежным, он умел говорить красиво, он умел заставить девушку чувствовать себя самой-самой… Пусть это все была жуткая лажа, но это было… Это было… Тьфу ты черт, так и лезет в голову это дурацкое слово — романтично!» Она включала настольную лампу, брала лист бумаги и ручку и писала письмо маме. О том, что все у нее хорошо, что учится в институте и даже подрабатывает на киностудии. О том, что у нее есть теперь возможности снимать квартиру и она переехала из общежития. Она писала и плакала, а иногда — смеялась. Сквозь слезы.

Витек одевал ее по высшему классу, давал деньги на косметику, на парикмахеров-массажистов и иногда на мелкие развлечения. Элина откладывала понемножку и периодически отсылала маме переводы. Получалось по триста, четыреста долларов в месяц, по меркам их дрипанного городка это были огромные деньжищи. Элина считала эти деньги своей честно заработанной зарплатой. А разве ничего не стоят походы по ресторанам с Витькиными друганами и их девками? И то, что приходится быть милой, веселой, общительной и даже блистательной, в то время, когда хочется выть от тоски? А выть от тоски хочется все чаще… Масса свободного времени, которое было совершенно некуда девать, вкупе с романами великих писателей стали причиной того, что как-то постепенно, незаметно и коварно к Элине подобралась черная депрессия. Она стала раздражительной и ничего не могла с этим поделать, она целыми днями не вставала с постели, лежала на боку, смотрела на узорчатую обивку дивана, проваливалась в сон, просыпалась, снова засыпала…

— Мне нравится смотреть сны, — сказала она Витьку, который удивлялся ее странному образу жизни, — Когда много спишь, сны становятся просто потрясающими. С сюжетами! Иногда даже с весьма закрученными. Спишь и как будто фильм смотришь. Бывает даже так, что у меня получается снами управлять.

— А ты кислоту не пробовала? — спросил Витек, — ЛСД?

— ЛСД? Наркотик?! — удивилась Элина, — Господи, конечно нет! Я еще не рехнулась?

— Не рехнулась? Ты как раз рехнулась, раз дрыхнешь сутками.

— Ну знаешь!

— Я, конечно, наставать не буду, но мне кажется, тебе должно понравиться. Глюки могут быть клевейшие! А ты у нас натура продвинутая. Творческая. У тебя такое может быть!..

Элина растерялась. Витькино предложение явилось для нее полной неожиданностью и она не знала, как к нему отнестись. Она не была рьяной противницей наркотиков, впрочем, поклонницей их тоже не была. Случалось, она покуривала какую-то травку с девчонками из общаги, но, честно говоря, никакого особенного «прихода» не испытала. Единственным приятным моментом в курении травки был вкусный дым (в отличие от сигарет), который запросто вливался в легкие, никак их не раздражая, и позволял удивительно долго себя в них задерживать.

— Не, Вить… Я боюсь, — сказала она, — Вдруг я перестану себя контролировать и вытворю что-нибудь странное… опасное.

— Да? — Витек призадумался, — Надо в компании это делать, конечно.

На том разговор и закончился, но Элина о нем не забыла.