Читаем Тернистый путь к себе полностью

Разумеется, ни до какой фильмотеки дела не дошло. Домашние Ольховского отъехали в санаторий и роскошная четырехкомнатная квартира пустовала. Вальяжно развалившийся на диване Ольховский походил на сытого довольного жизнью кота, и взгляд у него тоже был какой-то кошачий. Элина сильно смутилась под этим взглядом, потупилась и покраснела. А он усмехнулся и похлопал ладонью по бархатной обивке дивана:

— Иди… сядь со мной рядом.

Элина подчинилась. Изображая смущение и скромность, и внутренне возликовав, она осторожно опустилась на диван рядом с Ольховским. Диван оказался столь мягким, что она буквально провалилась в него. Коленки взлетели едва ли не выше головы и юбочка, и без того коротенькая поползла вверх… На миг стали видны широкие кружевные резинки чулок — это Вадик приучил ее носить чулки, а не колготки, говорил, что это женственнее и эротичнее, и еще с тех пор у Элины осталось несколько пар чулок, и сегодня она специально надела одни из них, тонкие, черные — и сверкнула белая кожа над резинками…

Ольховский от такого зрелища едва не скончался на месте, кровь ударила в голову, дыхание перехватило, и он сам на мгновение испугался, что сейчас получит инсульт. «Вот будет смешно», — успел он подумать, пока рука его почти сама по себе перехватила тоненькое запястье девушки, стыдливо пытающейся одернуть юбочку, а другая рука скользнула по шелковистому чулку, по жесткой ажурной резинке — к бархатистому теплу ее бедра. А потом туда же переместились его губы, его умелые губы, и теперь уже Элина на миг потеряла способность дышать…

И все случилось тут же, без всяких словесных предисловий, на этом же самом диване. Быстро. И так сумбурно, что Элина, все еще таявшая от острого наслаждения, подаренного его губами, почти не успела ничего почувствовать и совсем не успела ничего осознать. Впрочем, Ольховский, видимо, сам слегка смущенный своею поспешностью, которая приличествовала бы скорее подростку, нежели солидному мужчине, расстегнул на ней блузку, стащил юбку, заскользил губами — умными, умелыми, опытными губами развратника! — по ее груди, по животу, по всем нежным складочкам, и обжег наслажденьем, какого она и представить себе не могла, о котором она только и читала, что в глупых любовных романах, а оказалось — оно и на самом деле существует, это самое наслаждение, только вот подарить его может не каждый, и совсем не обязательно любить мужчину, который дарит тебе насаждение, хотя лучше любить, ведь Элина любит Ивана Ольховского, она его любит, она сходит с ума от любви…

Проснувшись утром, Ольховский несколько отрезвел и испугался содеянного. То ли он в самом деле стар стал — о чем частенько напоминала ему Лариса, жена — но бросаться в авантюру с этой хорошенькой золотоволосой девочкой, похожей на диснеевскую Золушку, ему почему-то не хотелось. Если во времена оны он думал исключительно об удовольствии, и ничто другое для него не имело значения, то теперь он больше думал о проблемах, с коими это самое удовольствие было сопряжено. Нет… конечно, он не собирался так просто отказываться от Линочки, у него на это не хватило бы сил, но он смотрел на нее, спящую, любовался нежными, цветочными какими-то линиями ее лица, плеч и груди, и думал о том, как бы все лучше обставить, теперь уже сетуя на то, что весь институт был в курсе Элининой влюбленности.

Поэтому, когда девочка проснулась, Ольховский ничтоже сумняшись, предложил ей бросить институт.

— Ты сама виновата, — сказал он ей, — Нужно было вести себя осторожнее. Впрочем, не переживай. Я все устрою самым лучшим образом… Мой приятель (тут он назвал фамилию очень известного режиссера), как раз сейчас занят подбором актеров для своего следующего фильма. Ты будешь в этом фильме сниматься. Может быть, не в главной роли — ну так мало кто начинает с главной роли — но обязательно в хорошей, сложной и запоминающейся, в которой ты сможешь полностью раскрыться.

Золотоволосая девочка с радостным визгом бросилась ему на шею. И он, с покровительственной и благосклонной улыбкой, овладел ею еще раз, наслаждаясь ее страстностью и неопытностью, и уверяя себя, что ему нечего стыдиться, раз уж девочка оказалась отнюдь не невинной.

Элина всячески старалась скрыть от Риммы, что бросает институт, но безумную подружку легче было убить, чем утаить от нее что-нибудь. Она знала всех на свете, со всеми дружила и потому всегда была в курсе самых последних новостей и сплетен.

Паче чаяния Римма не орала, не носилась по комнате с завываниями и не рвала на себе волосы. Она села на колченогий стульчик, закинула ногу на ногу и смотрела задумчиво на то, как Элина кидает в чемодан вещи.

— Знала я, Александрова, что ты дура, — проговорила она, наконец, — Но чтобы настолько!.. Господи! Бросать институт на третьем курсе! Когда уже все самое страшное позади, когда уже знаешь, что диплом тебе в любом случае обеспечен! И ради чего?! Ради траха с вонючим облезлым старым козлом!

— Римма, — оборвала ее Элина, — Ты либо фильтруй базар, либо убирайся вон!

— Он попользуется тобой и выкинет, как и…