Читаем Тернистый путь к себе полностью

— Так значит, да?… А говорила, что тебе можно верить.

Молчит и слезы уже текут по щекам.

Какой смысл ее мучить, она не справится сама. Ни силы, ни воли… Да и откуда бы им взяться? Ты отремонтировал только тело. А ремонтировать душу вообще-то не твоя компетенция.

Андрей Степанович поднялся из-за стола. Идти к Николаеву? Секретарша главврача варит отличный кофе, вот что сейчас нужно, — выпить кофе. И тогда откроется второе дыхание и можно будет что-то придумать. Это усталость и бессонная ночь виноваты, и еще то, что почему-то глядя на Элину Александрову он все время вспоминает Машку. И если сейчас эта девушка уйдет, уйдет во мрак, так же, как когда-то ушла сестра, он не простит себе этого никогда. Просто потому, что спасти Машку он не мог никак, а судьба этой девушки сейчас в его руках. Он может ее спасти, может… Откуда такая уверенность?

Он опустился перед Элиной на корточки и сжал ее холодные пальцы.

— А вот плакать не надо. Придумаем что-нибудь… Иди к себе в палату, и успокойся.

Элина посмотрела на него удивленно.

— Иди-иди… — Андрей Степанович тяжело поднялся, — Будем думать, что с тобой делать…

Дмитрий Дмитриевич Николаев, занимавший последние несколько лет место главврача в «Чеховке» приходил на работу рано, того же требовал и от секретарши, девушки вообще довольно легкомысленной и любящей подольше поспать по утрам. Оленька частенько опаздывала, Дим Димыч устраивал ей нагоняй, Оленька клялась больше не опаздывать, и опаздывала снова. В больнице сплетничали, что Николаев питает к Оленьке нежные чувства, но по мнению Арванцова чувства эти были скорее отеческого плана, а вовсе не того, о чем шушукались медсестры, к педофилии Дим Димыч склонен не был, а Оленьке, воздушному созданию, студентке какого-то экономического колледжа, едва ли исполнилось двадцать лет. Это она, скорее, испытывала к патрону романтические чувства, наслушавшись историй о его героическом и весьма богатом событиями прошлом.

Сегодня, как ни странно, она была уже на месте. Уже включила радио и, сняв туфельки, балансировала на столе, между бумаг, пытаясь открыть форточку.

— Ой, — сказала она, обернувшись на Арванцова.

— Привет, — улыбнулся ей Андрей Степанович, старательно не глядя туда, где кончалась коротенькая юбочка и начинались длинные стройные ножки, — Кофе есть?

— Я только пришла, — сказала обиженно Оленька и осторожно спустилась со стола, — Сейчас сделаю. Садись, подожди, Димыча все равно нет, он еще обход на закончил.

Она отправилась к кофеварке.

— Ты с дежурства или на дежурство?

— С дежурства… Спать страшно хочется, поэтому давай скорее кофе.

— А чего домой не едешь?

— Сейчас поговорю с Димычем и поеду.

Николаев пришел, когда кофе был уже выпит. Никакой особенной бодрости он не прибавил, спать, впрочем, тоже уже не хотелось, но и голова окончательно перестала соображать. Больше всего Андрей Степанович опасался, что Николаев не примет его сейчас, сославшись на какие-то срочные дела, и он плюнет на все и поедет домой, оставив вопрос с Элиной Александровой открытым… А потом… Потом, выспавшись и вернувшись в состояние здравого ума и трезвой памяти, он вообще откажется от мысли что-то предпринимать. Ну кто ему в сущности эта девушка? Реинкарнация Машки? Бред какой-то…

— Ты ко мне? — удивился Николаев, — Давай, заходи.

Дмитрий Дмитриевич слушал его внимательно, не прерывал и даже не смотрел, как на идиота. Хотя все-таки как-то странно смотрел.

— У нас здесь не реабилитационный центр, — сказал он, когда Арванцов до конца изложил ему свою просьбу, — Мы не можем здесь оставлять пациентов на неопределенный срок после окончания лечения… Ну еще недельку ты ее подержишь, ладно, а дальше-то что?

— Да я не хочу ее как пациентку оставлять… У меня тут мысль появилась, оформить ее, ну… как уборщицу что ли… Главное, чтобы она пожила здесь, в больнице немного… пока в себя не придет. Ей деваться некуда. Домой она сейчас не поедет, хоть убей ее… Матери то ли боится, то ли стыдно… А поживет здесь месяц, ну, может два, и я смогу ее убедить, что надо все-таки к матери ехать и как-то жизнь новую начинать.

— Ну ты даешь, — Николаев покачал головой, — Как по-твоему, она будет жить в больнице? На каких основаниях?

— Освободим ей подсобку, все равно там хлам какой-то, вывезти давно пора… А если будет у нее зарплата, ну хотя бы рублей пятьсот, будет питаться на эти деньги в столовой.

Николаев какое-то время молчал. Должно быть, размышлял, окончательно свихнулся Арванцов или это у него временное явление, от переутомления.

— Слушай, дорогой, — сказал он, наконец, — Благие намерения знаешь куда приводят?…

— Знаю, — тихо проговорил Арванцов, — из ЦКБ в Чечню…

Николаев громко хмыкнул.

— И что, печальный опыт старшего коллеги ничему не учит?

Главврач поднялся из-за стола, вынул из кармана халата пачку сигарет и закурил.

— Да и не за благие намерения меня из ЦКБ погнали, как раз напротив… Слышите звон, да не знаете, где он… Скажи мне вот что, с этой девушкой у тебя что-то есть?

Арванцов посмотрел на него с искренним изумлением.

— Да что вы?… Вы подумали?..