Я опустила взгляд на страницу тетради, где крупными жирными буквами было выведено слово «НРАВСТВЕННОСТЬ» – так назывался этот урок – и попыталась придумать идеальную последнюю строчку, хлесткую, чтобы била наотмашь. Пока священник читал лекцию, выражение его глаз не менялось, а очки тускло поблескивали. Кожа у него всегда была такой гвоздично-красной, что даже покрасней он от смущения – никто бы и не заметил. По его внешнему виду совершенно нельзя было понять, о чем он думает, поэтому позже все как один говорили, что подозревали его с самого начала.

Такое и правда обычно видно за милю, но я не заметила, и никто из нас не заметил, а вскоре того священника арестовали за секс с четырнадцатилетним мальчиком, и после того, как я выпустилась из школы, он отправился за решетку отбывать пожизненное заключение. Все были в шоке. В таких ситуациях все всегда в шоке. Я была тоже – но не потому, что никогда не слыхала о подобных историях, а потому что она приключилась с моим священником. Как сказала одна из одноклассниц: «Все, о чем я могу думать – это скольким людям до этого он, должно быть, помог», но мне ничего подобного в голову не приходило. Я все думала о соборе, о его высоких каменных переходах и о черных фигурах, мечущихся там, занятых своими тайными делишками. О том, что внимание священника всегда считалось честью, знаком почета и избранности. Наверное, тот мальчик тоже чувствовал, что стоит под златыми лучами. Я представляла себе кабинет, где все это, должно быть, произошло, комнату, где я и сама бывала сотни раз, видела письменный стол, деревянные панели на стенах и медный крест на стене. Там даже пресс-папье были с крестиками, даже растения в горшках держали свои зеленые лапы при себе. Там было так тесно и так низко нависал потолок, что ты чувствовал эту замкнутость как ни в одном другом месте. Туда священник и привел мальчика.

– О, так я знал его, – говорит семинарист. – Я встретил его однажды на базе отдыха, когда мне было двенадцать.

Сердце у меня в груди сжимается от ужаса. Чуть позже всплыли и другие истории, слишком гнилые, чтобы писать о них. Оказалось, что тот священник частенько разыскивал мальчиков, которые думали, что у них религиозное призвание, серьезных, со светлыми глазами, которые готовы были не спать допоздна, рассуждая о том, что значит отдать себя Богу. Одна из его жертв после близкого знакомства с ним в подростковые годы выпила антифриз – по словам семинариста, не выдержав груза стыда и страданий. А позже ему сказали, что он не сможет стать священником, потому что покушался на самоубийство. И тогда он покусился еще раз, уже в возрасте двадцати одного года. И преуспел.

– Скажи, что тебе удалось от него спастись, – тихо прошу я, когда семинарист описывает, как священник и на него направил лучи своей симпатии. Он подарил ему реликвию – кусочек Единственного Истинного Креста. Оказалось, таких кусочков было не менее четырех тысяч и все они плавали по Сент-Луису, рядом, но не соприкасаясь, прожигая дыры в карманах брюк цвета хаки у подростков-христиан. Этот подарок – все, что когда-либо происходило между ними. Но и это ненормально.

6. Ужин с епископом

В семье писательницы всегда есть кто-то более забавный и оригинальный, чем она сама, кто-то такой, кого она может цитировать, за кем может наблюдать, кто ослепляет ее, ошеломляет и подчас так сбивает с толку, что приходится тайком лезть в словарь за разъяснением услышанного. В моей семье – это Мэри, моя сестра, которой я поклоняюсь примерно так же, как некогда люди поклонялись солнцу.

Всякий раз, когда я пытаюсь поймать ее в сачок хоть какого-то описания, я терплю неудачу. В разных случаях и в зависимости от настроения я описывала ее как «навороченную Чубакку», «крайне начитанную Тарзаниху» и «ягуарицу, пережившую человеческий пубертат». Одно я могу сказать точно: она – дитя самой Природы во плоти. Даже говорит она на каком-то выдуманном языке, который состоит в основном из звуков «о-о-а-а» и «няш» в разнообразных комбинациях, перемежающихся многозначительным специфическим рычанием. Она всегда ходит в коротенькой меховой жилетке. И если бы я пошла по ее следу в лесу глубокой снежной ночью, наверняка разглядела бы в снегу отпечатки лап.

Когда она впервые увидела в музее скелет тираннозавра рекса, она уставилась на него с плотоядной страстью во взгляде. Удивительно, как это она не попыталась влезть в его исполинскую грудную клетку и не свернулась в ней сердечком.

– О-о-а-а, – прошептала она полным чувств голосом, – какая няшность.

Неудивительно, что из всех нас только она умудрилась получить диплом и устроиться на настоящую работу.