Читаем Святой папочка полностью

– Она поэтесса, – говорит мама, инстинктивно понимая, что это – как раз одна из тех профессий, к которым епископы должны питать уважение. В конце концов, царь Давид тоже был поэтом. Еще он любил пробираться в чужие дома и трахать юных жен тех солдат, которых позже убивал, но почему-то его поэтические увлечения не причисляли к этим сомнительным грешкам.

Я слышу, как один из членов собрания параллельно спрашивает у моего мужа, чем занимается он.

– Я работаю в газетах.

– О, сотрудник прессы, – следует полный сочувствия ответ.

Мы рассматриваем карточки на столах и понимаем, что всей нашей семье отвели почетное место на небольшой платформе в передней части комнаты. Сотни милых лиц созерцают нас с уважением и восхищением – сущий кошмар. Я закрываю глаза и представляю себе, что сижу на пустом белом пляже, далеко отсюда. Нет, не годится. В любую минуту на этот пляж может высадиться миссионер и избить меня Библией за то, что я сижу голышом. Джейсон сидит рядом в позе трупа. Можно даже подумать, будто он практикует Прогрессивное Расслабление – это когда вы расслабляете свои части тела одну за другой, пока не почувствуете себя максимально расслабленным, практически мертвым. Джейсон давно понял, что для него это весьма действенный способ успокоиться в стрессовых ситуациях.

Параллельно нам сидит ряд священников с епископом по центру, так что куда бы я ни повернулась – пересекаюсь взглядом по крайней мере с одним человеком Божьим. Мы с Мэри от скуки играем под столом в «наступи на ногу» – пообщаться как-нибудь иначе все равно не выходит.

– Спаситель явился, – говорит нам Джон по пути из уборной, – имя ему – бесплатный алкоголь.

У него в руках – куча стаканов с «Горной росой из водки»– сложным изысканным коктейлем, который он изобрел минуты две назад и теперь раздает с проворством медсестры, распределяющей между пациентам таблетки в бумажных стаканчиках.

– Продолжай в том же духе, – инструктируем его мы, и он кивает. В центре стола стоит шампанское, которое мы в панике пьем взахлеб, пока ждем новой порции «Горной росы». Никогда прежде мне еще не требовалось столько алкодопинга.

Один из мужей Божьих расхаживает вдоль банкетного стола взад-вперед, травя байки, которые можно услышать только на церковных мероприятиях. Чаще всего это шутки про то, что сегодня показывают важный матч по футболу, и мужчины стонут – как же это так, опять мы все пропускаем, хотя погодите, это просто шутка, все же знают, что любовь к Богу лучше футбола, это ведь наш общий мяч, с которым невозможно продуть. Еще священники шутят про всяких деятелей поп-культуры, которых считают актуальными – например про Могучих Рейнджеров. Или Шер. Прямо сейчас выступает один священник, я присматриваюсь к нему пару секунд и тут узнаю – он всегда приходит к отцу на исповедь в очень странное время дня. И когда это происходит, мы – семья – должны немедленно испариться. Однажды Джейсон вынужден был просидеть в подвале часа три, потому что отец забыл сказать ему, что уже можно выходить.

– Наверное, в этот раз у него что-то совсем хреновое случилось, – сказал Джейсон, когда отец наконец его выпустил.

Когда священник замолкает, епископ сам берет микрофон и начинает говорить. Он представляет собой размашистую черную фигуру, украшенную фуксией, и кажется, будто утром его одевали божественные птицы, слетевшие с раскрытых рук святого Франциска Ассизского.

У него вид человека, который в течение долгого времени купался в обильном благоговейном внимании. Он начинает перечислять достижения моего отца, годы его службы, его преданность, и лицо папы заливает румянец. Потом епископ отпускает предсказуемую шутку про футбол, и мой отец смеется, достаточно долго и громко, чтобы мы смогли рассмотреть дырку на том месте, откуда некоторое время назад выдернули коренной зуб. Когда я вижу эту черную дырку, я испытываю то же сострадание, как и в те минуты, когда смотрю на изображения Священного Сердца, опутанного шипами – сострадание к плоти, которое не могу испытать к духу.

– Этот вроде хороший, – шепчет Джейсон, салютуя своим стаканом с «Горной росой» в сторону епископа. – Трудно поверить, что он пьет человеческую кровь.