Читаем Святой папочка полностью

– Ты хорошая жена, – говорит он, когда я замолкаю, и у меня кружится голова, потому что за всю мою сознательную жизнь никто и никогда не подумал бы так про меня сказать. И все же вот они, эти слова, выросли между нами, архаичные и человечные, как высеченная в мраморе голова древнегреческого юноши, и оказалось, что для кого-то они все еще не пустой звук.

Снова и снова меня поражает, что мы знаем одних и тех же людей, хотя я уже много лет не высаживалась на церковных берегах. В старших классах я особенно сдружилась со священником, который часто приходил на репетиции школьного театра, возможно, потому что ему было одиноко. Кожа у него была цвета ветчины и лоснилась от пота, глаза напоминали блестящие черные камушки, и шесть гордых прядей своих волос он зачесывал назад, на макушку. Он был забавным. Особенно ему нравился наш язвительный юмор старшеклассниц – древний как мир, но нам казавшийся чем-то новым и уникальным. Мы с подружками были четырьмя сочными яблочками на древе этого юмора, украшенные упругими, свежими листьями.

Через дорогу от школы возвышался кафедральный собор Святого Людовика. Его романский купол, покрытый зеленоватой черепицей, напоминал спину морского чудища, всплывшего из моря чудес, покрытую мозаикой и волнами мрамора. Он был овеян атмосферой такой возвышенной торжественности, что даже школьницам она была не по зубам. Всякий раз, оказываясь в его темной утробе, я чувствовала себя мерцающим огоньком. Там не было нужды говорить. Если расплавить все золото в том соборе, получился бы кусок размером с Божью зубную коронку, огромную. Собор маячил на заднем плане всего, что мы делали, все наши маленькие драмы были так или иначе с ним связаны. Весной и осенью мы репетировали допоздна. Тень собора накрывала школу, как одеяло, подтянутое до самого подбородка.

Репетиции проходили в школьном спортзале, на одной стене которого висел большой баннер фиолетовой Пумы, талисмана школы, а с другой стояла пустая черная сцена. Там же проходили наши школьные танцы, и, думается мне, именно Пуму стоит благодарить за то, что под ее голодным хищным взглядом у наших мальчиков реже случались стояки во время медленных танцев. Но как бы мы ни пытались наполнить этот спортзал огненным дыханием Театра, в нем по-прежнему витали призраки волейбольных игр, что придавало пьесе о Холокосте, которую мы ставили, некую спортивность, которой в ней быть не должно. Всякий раз, когда я приподнимала руку в изящном жесте, казалось, будто я готовлюсь врезать по летящему в меня мячу. Вообще, было непонятно, почему девочковый класс католической школы в принципе решил вдруг поставить пьесу о Холокосте. В центре сюжета была история оркестра в концентрационном лагере, и я должна была притворяться, что играю на трубе, а позже кормить сырым картофелем мою любовницу-лесбиянку в вагоне для перевозки скота. Называлась пьеса «Игра со временем» – в названии был каламбур, казавший просто ужасным в свете того факта, что в конце пьесы все музыканты умирают.

В ней играли мои друзья: Мэри, высокая и отчаянная девчонка, которая, помню, ожесточенно смотрела в парту, пока учитель вслух зачитывал ее пассаж про глазное яблоко Эмерсона [29]. Еще там была Джейми, хвастунья и танцовщица, которая родилась с белокурой прядью в копне темных кудрей. Ну и Элизабет, с умными, слегка выпученными глазами, замкнутая, как глубоководная раковина. Вот она-то священнику и нравилась больше всех. Она прекрасно разбиралась в телевидении, что в то время выглядело как проявление жизненной мудрости, а не зависимости от телевизора. И вот мы приходили в тот зал после уроков и делали вид, что играем на своих инструментах. И священник приходил – потешиться. Ну только представьте себе это зрелище – кучка гладколицых девочек-подростков, изображающих подлинные страдания и притворяющихся, будто они играют на маленьких флейтах.

В учебные часы священник вел у нас уроки сексуального образования, хотя мы уже и так все знали о сексе. Он часто мотал головой взад-вперед и говорил: «Ни в коем случае, девочки! Ни руками, ни ртом, ни-ни!» В девяностые все искушенные люди знали, что есть три вещи, которыми можно заниматься помимо библейского сношения. Третью произносить вслух нельзя, только не в этой монастырской комнате, состоящей практически из одних окон. Парты были расставлены по кругу, в нетрадиционном стиле, а значит, можно было говорить и задавать действительно важные вопросы, например, можно ли забеременеть в джакузи. Время от времени за окнами появлялся какой-нибудь городской сумасшедший и принимался теребить у нас на глазах свой прибор, что в своем роде тоже было частью образовательного процесса, но к тому моменту, как мы вызывали полицию, он уже убегал.

Я игнорировала рассказы о том, что нам можно, а чего нельзя, постукивала ручкой по тетради и думала о поэзии. Я тогда все равно не встречалась с мальчишками. Единственными представителями мужского пола в моем окружении были семинаристы, да и те появлялись лишь время от времени. Плюс парочка отцовских учеников.