Читаем Светочи Чехии полностью

Даже Палеч смирился перед этой стойкостью одного против целой христианской церкви. Жалко ли ему стало, или в нем шевельнулись угрызение совести за разыгрываемую им подлую роль, но теперь он счел, кстати, заявить, что будто у него нет личной неприязни против Гуса и только интерес христианства понуждает требовать его осуждения. И отцы собора, должно быть, поверили этому заявлению беспристрастия Палеча, ибо они похвалили его за сдержанность и человеколюбие; ну, а потомство может позволить себе и усомниться в его искренности.

Но если можно было бы допустить, что Палеч, – все-таки ученый, земляк и бывший приятель Гуса, – устыдился и пожалел его, то уж совсем смешно, что к его мнению присоединился Михаил de Causis , и что этот сын немецкого рудокопа, отъявленный мошенник и лгун, заклятый враг Вифлеемского проповедника, принялся рассуждать о голосе совести, общем благе и христианской вере.

Гус удовольствовался словами:

– Бог нас рассудит.

Сигизмунд закрыл заседание следующим обращением к подсудимому:

– Я обещал тебе мое покровительство на время путешествия и по приезде сюда, чтобы тебе не было учинено ни малейшей обиды и чтобы ты мог свободно, перед целым собором изложить свои мнение и дать ответ в своих верованиях. Ты видишь сам, как добросовестно и снисходительно выполнили мое обещание кардиналы и епископы, за что я обязан им благодарностью. [71]

После этого епископ Иоганн фон Валленрод, которому поручено было стеречь обвиняемого, приказал увести его и водворить в тюрьму.

В этот же день, после полудня, граф Гинек сидел подле Ружены, у которой утром снова был продолжительный обморок; встревоженный граф не пошел даже на собор, хотя знал, что там сегодня должен был явиться Гус.

После приема лекарства Ружена почувствовала себя лучше и пожелала подышать чистым воздухом. Молодую графиню вынесли в сад и уложили в тень, а Вальдштейн с Анной старались развлечь ее разговором. В это время графу пришли доложить, что прибыл пан Ян из Хлума и желает его видеть.

– Он, должно быть, пришел рассказать, что происходило сегодня на соборе, – сказал, вставая, граф.

Но Ружена его остановила.

– Прими его здесь, отец! Мне самой хочется узнать, как идет процесс доброго мистра Яна.

– Охотно, дитя мое, – ответил граф и приказал просить гостя в сад.

Через несколько минут, в глубине аллеи, показался барон Ян, в сопровождении своего секретаря, Петра из Младеновиц.

Разгоряченное лицо и торопливая походка бравого рыцаря указывали, что он чем-то озабочен и рассержен. Здороваясь с ним, граф тотчас же осведомился о том, как сошло сегодняшнее заседание, и этот его вопрос повлек за собой излияние негодования барона Яна.

– Разве это процесс? Разве это правосудие, которое должно быть оказано любому христианину, будь то злейший преступник? – вскричал он. – Ты сам видел, что враги Гуса не позволяют ему рта открыть, как вернейшее средство не дать оправдаться; но то, что происходило сегодня, еще хуже! Что бы ни говорили о Сигизмунде раньше, подобной низости я никак от него не ожидал.

Барона попросили высказаться яснее, и он подробно описал весь ход заседания.

– Присутствовавшие стали уже расходиться, – добавил он, – но император еще сидел; а так как я хотел поговорить с ним в защиту Гуса, то и остался дожидаться его вместе с Младеновичем. К нам присоединились Ян из Дуба с Крыжановым, и мы отошли в оконную нишу, разговаривая именно о возмутительной настойчивости собора, во что бы то ни стало вынудить у человека отречение от того, чего тот даже никогда не выражал.

В это время Сигизмунд, окруженный многочисленной кучкой кардиналов, епископов и прелатов, остановился неподалеку. Не замечая нас, он громко сказал, отчеканивая слова: – „Вы слышали, в каких ересях сознался и был уличен Гус; если он не захочет от них отречься, то да будет сожжен, или поступайте с ним по всей строгости известных вам законов. Хотя, если бы он и отрекся, не придавайте ни малейшей веры его словам. Как только он вернется в Богемию и очутится среди своих сторонников, он вновь станет проповедовать те же заблуждения и зло будет еще хуже, чем прежде. Ему надобно вовсе запретить всякую проповедь, а статьи, осужденные собором, препроводить моему брату, в Прагу, и в Польшу, всюду, где у Гуса есть единомышленники и друзья. Пусть всякий, кто разделяет его учение, будет строжайше преследуем епископом”. – Затем он прибавил: – „Я скоро покидаю Констанц, а вы будьте ревностны в этом деле и скорей кончайте с учениками ересиарха, особенно с тем, который уже сидит в тюрьме… как его зовут?” – „Иероним”, – услужливо подсказало несколько человек. – „О! С этим-то у нас никаких хлопот не будет, – заметил тут один из епископов. – Как только мы управимся с учителем, мы живо покончим с Иеронимом”.