Читаем Светочи Чехии полностью

– Негодяй Бранкассис отравил ее и теперь не помогает никакое средство, – торопливо шепнула Анна, смачивая водой из кружки лоб и виски Ружены.

Та скоро открыла глаза и, встретив взгляд Гуса, в котором ясно отражались тревога и сожаление, разрыдалась.

– Отец Ян! – вскричала она, схватывая обеими руками руку Гуса, – вы тоже видите, что смерть моя близка? Я чувствую, что она уже наложила на меня свою ледяную руку и все-таки боюсь, так боюсь умереть! Я хочу жить!..

Рыдание заглушили ее слова. Жалость охватила сердце Гуса.

– Не надо предаваться мрачным мыслям, дитя мое, и думать, что ваша мимолетная слабость – предвестник смерти, – участливо сказал он, нагибаясь к ней, – У молодости неистощимый запас сил, и я твердо надеюсь, что вы выздоровеете. Помимо этого, не следует считать смерть палачом, это – добрый гений, нисходящий с неба, чтобы утолить страдание и возвратить наши души на их небесную родину. Смерть ужасна лишь грешнику, душа которого, обремененная проступками, в стыде и наготе, является к высшему Судии; перед ней закрыты врата райские, пока она не искупит своей вины в тяжких мучениях! А вы – молоды, невинны, чисты и веруете в Бога; вам нечего бояться того мира, на пороге которого вас встретит обожаемый отец. Молитесь только с усердием и верой, а Господь сделает все для вашего блага и счастья.

В эту минуту приоткрылась дверь, и послышался голос тюремщика:

– Время уходить, милостивая госпожа!

– Сейчас, добрый Роберт, они уйдут, – ответил Гус, вставая.

Обернувшись к Анне, он положил ей руку на голову.

– Прощай, дитя мое! Благодарю за твою привязанность, которая служит мне сладким утешением. Будь тверда в жизни и останься любящей сестрой Ружене.

Он нагнулся к ней, благословил и поцеловал в лоб, а затем обернулся к графине, смотревшей на него со слезами на глазах. Горечь расставанья навеки сжимала ей сердце; мысль, что она в последний раз видит его чистый, любящий взгляд и никогда уже не услышит более голоса глубоко чтимого друга, с детства поддерживавшего и наставлявшего ее в трудные минуты жизни, – было ей невыносима. Ружене казалось, что она снова теряла отца; она судорожно зарыдала и, обняв Гуса, прижалась своей золотокудрой головкой к его плечу.

Сердце Гуса тревожно забилось; его тоже мучила тоска разлуки с единственной женщиной, внушившей ему, хотя и чистое, бескорыстное чувство, но которое, тем не менее, напомнило ему, что он человек. В эту минуту великий двигатель жизни, управляющий мирами и существами, проснулся в нем и на его бледных щеках заиграл слабый румянец. Взгляд Гуса с любовью покоился на Ружене; затем он порывисто прижал ее к себе и, подняв ее опущенную головку, долгим, вдумчивым взором смотрел на нее, словно хотел навек запечатлеть ее черты в своей памяти.

Но железная воля уже торжествовала над мгновенной слабостью. Дрожащими губами коснулся он лба Ружены, отступил шаг назад и поднял руку, словно благословляя ее.

– Теперь ступайте, дети мои! Бог благословит вас, поддержит и наставит.

Бледная Анна, шатаясь сама, взяла Ружену под руку и увлекла вон из кельи. Обеспокоенный их долгим отсутствием, Светомир, к счастью, встретил их в коридоре, так как графиня лишилась чувств, и тот едва успел ее подхватить.

Когда носилки тронулись в обратный путь, Анна нагнулась к неподвижно лежавшей Ружене.

– Счастливица! – чуть слышно пробормотала она дрожащими губами. – Творец тебя создал, чтобы быть любимой всеми; даже в его сердце ты заняла первое место.

Оставшись один, Гус опустился на скамью и закрыл лицо руками; пережитое волнение было еще слишком живо в нем.

„ Homo sum ”, – не то с тоской, не то с упоением пробормотал он.

«Не последнее ли это испытание в жизни, – невольно спрашивал он себя, – или это милость Господа, пославшего ему эту умирающую женщину, скошенную преступной рукой в полном расцвете молодости и красоты. Расположение, которое привело к нему в тюрьму Ружену и Анну было, по истине, даром небесным, и сознание, что его оплакивает столько любящих сердец, служило ему утешением. Чувство же его к Ружене, лишенное даже тени эгоизма и тонувшее в заботах о ее благополучии, – Бог, конечно, ему простит».

Мало-помалу, покой возвращался в его измученную душу; ему казалось, что порвалась последняя связь с землей, что он освобождается от плоти и уносится в светлые области мира иного.

Вдруг вспомнилось ему чудное видение, бывшее накануне свадьбы Ружены; смысл его становился теперь совершенно понятен: яростной толпой, копошившейся в бездне и забрасывавшей его каменьями, да грязью, – оказались слетевшиеся на собор его враги; а огненное, подхватившее его облако, будет пламенем костра, который завтра, может быть, поглотит его тело. Да, теперь все ясно: проповедываемую им истину он должен был запечатлеть своей кровью; ему оставалось только просить Бога поддержать его в предстоящих мучениях.