Читаем Светочи Чехии полностью

Почувствовали ли его судьи, ослепленные духом партийной ненависти, какое обвинение представляют простые слова скромного священника, которого они хотели погубить, но старший кардинал (supremus cardinalis) камбрейский, Петр из Альяко (Petrus ab Alliaco), крикнул:

– Как ты можешь так говорить? В замке ты говорил гораздо разумнее!

– В замке никто против меня не кричал, теперь же вы все кричите разом, – ответил Гус.

Его ответ вызвал новой взрыв ярости и ругательств, Понимая, что, ввиду возбуждения почтенных отцов, ни к какому результату прийти будет нельзя, председательствующий закрыл собрание.

Негодующие чешские бароны жаловались Сигизмунду, и тот обещал присутствовать на втором собрании, назначенном на 7 июня.

К сожалению, рамки романа не позволяют нам развернуть подробный ход этой возмутительной пародии суда, попиравшего все законы, все, даже самые общие формы правосудия.

Процессом руководили заведомые враги Гуса; только их показания принимались к сведению, а ему отказывали в слове и отнимали всякую возможность оправдать себя. Хотели принудить его отречься от того, чего он никогда не говорил, вроде, например, смешного обвинения, будто он выдавал себя за 4-е лицо Троицы, не верил в Бога, и т. д.; судили за то, что он защищал и проповедовал доктрины Виклефа, притом даже такие, которые он сам отвергал. Можно предположить, что собор, выказавший себя снисходительным к гораздо более опасному и преступному, чем доктрина английского философа, учению Жана Пети, – карал, в лице Гуса, не столько еретика, сколько смелого обличителя пороков и злоупотреблений духовенства.

Гус четыре раза появлялся перед собором: три раза для допроса и якобы самозащиты и четвертый раз для осуждения и расстрижения.

Второе заседание происходило 7-го июня и присутствие императора, грозившего выгнать из залы всякого, кто осмелится бесчинствовать, внушило собранию некоторую сдержанность. Злейший враг подсудимого, Михаил de Causis, читал обвинительный акт и председательствующий, кардинал камбрейский, учинил подсудимому строгий допрос, с целью установить, – христианин ли он? Затем выглянула на свет Божий одна из причин, возбудивших против Гуса столько злобы, а именно, что он – виновник удаления немцев из Праги, и это обвинение послужило поводом для новых, яростных нападок; хотя в двух пунктах, на которые ему позволено было отвечать, ему удалось оправдать себя. Воскресала надежда на счастливый исход, но… иллюзия была кратковременна.

Третий допрос начался с чтения разных выдержек из книги Гуса „ De Ecclesia” и других сочинений, подтверждавших обвинение Палеча, что Гус отрицал власть папы, в случае, если тот совершит преступление. Спрошенный по этому поводу, Гус отвечал горячо, объявив обычай давать титул „святейшества” недостойному и преступному папе – пагубным, но протестовал против многих, приписанных ему мнений, которых он никогда не выражал, а равно и против неправильно понятых и пристрастно истолкованных выражений. Его перебили, и спор был заглушен разными оскорбительными выходками и гнусными намеками Палеча и de Causis\'а.

Заседание было бурное и, в конце, Петр из Альяко потребовал от Гуса, чтобы он подчинился решению собора, заявил, что заблуждался в представленных на суд его сочинениях, и отрекся от них публично, а впредь чтобы проповедовал и писал противное тому, что говорил до сего дня.

Но, несмотря на висевшую над головой опасность, Гус оставался верен своим убеждениям. Отрицая за присутствовавшими на соборе представителями церкви власть принуждать его к деянию, которое он считал для себя позорным, отважный боец за свободу совести против самовластия римской церкви не замечал, по свойственному смирению, величие своей исторической миссии и не сознавал, что, в этот момент, он боролся за освобождение западного мира от давящего его ярма.

Он просто ответил, что готов только в том случае подчиниться собору и отказаться от защищаемых до того положений, если ему докажут Писанием, что они лживы, но что он просит своих судей не требовать от него отречения от доктрин, которых он никогда не проповедовал, так как подобную ложь ему запрещает его совесть.

Тщетно убеждали его архиепископы флорентийский и камбрейский подчиниться безусловно.

– Слушай, Гус, – сказал император, тоже желавший уладить дело. – Отчего бы тебе не отречься от всех ложных положений, про которые ты говоришь, что свидетели неправильно тебе их приписали? Я охотно готов отказаться от всяких заблуждений и присягнуть, что и впредь не буду их держаться, но из этого не следует, чтобы я держался таковых и прежде?

– Король-государь! Слово отречение не то значит.

Видя, что ему предлагают игру слов, чтобы, спасая его, сберечь и авторитет собора, он остался тверд. Дело его, очевидно, было проиграно, но он не хотел выкупать жизнь ценой отказа от истины своих убеждений.