Читаем Светлейший полностью

– Хм… Читал и я то письмо. Но решение мною уже принято. Я сам возглавлю свою армию, и потому просьба короля Фридриха оставить Данию в покое, уже неуместна. Но также он просит поскорее короноваться, и с этим я согласен. Сразу после похода непременно совершу сие действо. А то, коли послушать этого Гольца, маршал, покажется, будто вся столица кишит заговорщиками.

Миних начал было возражать, но император его перебил.

– Думаю, глупости всё это, – продолжил он. – Моя жена – дура, а сын ещё слишком мал. Канцлер Воронцов мне предан, остальные – не помеха. Так ведь, Христофор Антонович? Вы же не хотите ещё раз в интригах дворцовых оказаться, а?

– Не хочу, ваше величество. Потому и прошу Господом Богом, на колени встану: не покидайте Петербург! Время тревожное, в столице неспокойно. Прав прусский государь: нельзя вам уезжать и короноваться надо немедля. Сия церемония произведёт на народ, а тем более на наш, русский, должное впечатление. Сам Господь с этого дня станет защищать вас.

– Изумляюсь словам вашим, граф, как, впрочем, и других моих советников. Они доказывают только одно: эти господа не любят меня. Подозреваю даже, что кто-то из господ этих с датчанами снюхался, отвадить меня от войны вздумали. Не выйдет! – топнул ногой император. – Я заставлю Данию капитулировать и вернуть все мои родовые поместья…

Словно вновь испугавшись гнева императора, Миних вздрогнул и, едва шевеля губами, прошептал:

– И вот теперь император в опасности. Да что император, само государство. Как считаешь, капитан?

– Так точно, господин фельдмаршал, – не ведая мысли фельдмаршала, по-военному ответил Вахмистров.

Бывшее имение князя Меншикова, Ораниенбаум, подаренное Елизаветой Петровной своему племяннику, неспроста стало любимым местом времяпрепровождения императора Петра III. Всё здесь есть: и удобный канал для прохода судов в Финский залив, и огромный парк с редкими видами растений и деревьев, и сам дворец в четыреста футов длиной. Обычно император весело проводил здесь время: шумные балы, застолья, вечерние фейерверки. Но иногда случались дни, когда веселье успевало прискучить, и он отправлялся из дворца в небольшой двухэтажный дом, выстроенный в самой глубине парка, к тишине и покою. Так было и в этот вечер.

К воротам парка подкатила карета. Вахмистров ловко выскочил из неё и услужливо предложил руку фельдмаршалу. Однако тот, кряхтя, сам стал спускаться с подножки, придерживая одной рукой треуголку, а другой – шпагу.

– Осторожно, господин фельдмаршал, – заботливо произнёс капитан.

– Благодарю, – пробурчал Миних и, потирая поясницу, огляделся.

В лучах уходящего на ночной покой солнца крытый медью купол главного дворца светился оранжево-красным цветом. Он сверкал, искрился, казалось, вот-вот вспыхнет и всё загорится адским пламенем.

Суеверный Христофор Антонович перекрестился и прошептал:

– Господи! Никогда не жил при трёх императорах одновременно: один сидит в Шлиссельбурге37, другой здесь, в Ораниенбауме, а третья – в Зимнем.

Затем тяжело вздохнул и, к удивлению капитана, уверенной походкой направился в сторону дома. Офицер поспешил за ним.

«Семьдесят девять лет старику, а каков орёл!.. Даже завидно», – едва поспевая за маршалом, с завистью подумал Вахмистров.

К дому вела дорожка аллеи, посыпанная гравием. Среди зарослей тут и там мелькали фигуры людей, слышались смех и громкие голоса, восклицавшие что-то по-немецки или по-французски.

Желая сократить путь, Миних свернул с дорожки. Однако, пройдя несколько шагов, он споткнулся о ствол спиленного дерева, не заметный в густой траве. Капитан успел подхватить старика, и тот, шёпотом выругавшись, благодарно кивнул адъютанту.

Сумерки сгущались. Фельдмаршал шёл самым быстрым шагом, каким только мог. И лишь на мостике, перекинутом через узкую речку, он, тяжело дыша, пробормотал:

– Плохие времена, капитан, плохие. У ворот ни души, будто повымерли, зато в парке безумное веселье. Знают они, что там, в столице, творится? Кто нынче правит бал?

Проходя вдоль канала, офицеры увидели две стоявшие у причала парусные галеры с зачехлёнными парусам. На палубе одной из них виднелись фигуры матросов.

Фельдмаршал остановился. Он с горечью разглядывал суда.

– Впечатление, что государством правит сам Господь Бог! Иначе, капитан, невозможно объяснить, как оно существует. Прости меня, Господи, за слова мои грешные и причитания старческие, но дай только знать: с Твоего ли согласия творится безобразие сие?

Старый вояка поднял голову вверх, видимо, ожидая знака божьего. Но затем горестно махнул рукой.

– Жена да не убоялась мужа своего… Куды свет катится? – потрясённо пробормотал он и, перекрестившись, с прежней поспешностью продолжил путь.

Наконец военные вошли в здание. Коридор был безлюден.

Это обстоятельство не удивило фельдмаршала, но поразило адъютанта.

– Крысы всегда первыми покидают тонущий корабль, – предваряя назревший вопрос, произнёс маршал.