Читаем Светлейший полностью

Повозок не хватало, лошадей тоже. Не спавший сутками, охрипший Потёмкин мотался от полка к полку, от села к селу, давая указания обер-комиссарам89 дополнительно арендовать телеги, лошадей, покупать у населения провиант. И комиссары где уговорами, где рублём, а где и угрозой заставляли людей расставаться со своими телегами и лошадьми, а если ни того, ни другого не было, то мужики и солдаты сами тащили гружёные телеги и орудия до ближайших сел и там уже впрягали лошадей.

По распоряжению государыни полки скрытно снимались с Дунайского фронта и маршем шли в направлении Яика и Поволжья – на Пугачёва; путь им предстоял неблизкий. Не все генералы хотели выполнять его указания немедля, и Потёмкину приходилось жёстко напоминать всем об указе императрицы. Хотел было даже повесить одного, но обошлось. Личное письмо с инструкциями Екатерины Потёмкин держал при себе.

«Батенька, – писала ему государыня, – пошли повеления в обе армии, чтоб генерал-поручики и генерал-майоры ехали, каждый из тех, коим велено быть при дивизии Казанской, Нижегородской, Московской, Севской и прочих бунтом зараженных мест… и везде чтобы объявили, что войска ещё идут за ними. Пусть слух о приближении регулярной армии если не разгонит «злодейские толпы», то, во всяком случае, несколько поуспокоит «чернь».

Между тем 12 июля этого страшного для страны 1774 года Пугачёв взял Казань. Гонец, вручивший Григорию Александровичу очередную реляцию от дальнего родственника, Павла Потёмкина, возглавлявшего тамошнюю следственную комиссию, от усталости валился с ног. Потёмкин немедля вскрыл донесение.

«…Ваше сиятельство, апосля смерти командующего нашего Александра Ильича90, царство ему небесное, ещё пуще лютует басурман. Толпы, ако дикие звери, грабят и жгут дома. Казань горит. Солнца не видно. Черным-черно над городом от пожарищ. Жителей, кто в Кремле не успел укрыться, заживо жгут в домах, в поле из пушек убивают. Никому пощады нет от повстанцев, ваше сиятельство. Люди задыхаются от смрада бесчисленных трупов на улицах, запаха сгоревшего мяса. Кругом крики о помощи, дикий вой собак… На всех деревьях и воротах люди висят. Подурел мужик русский: с татарами и прочими калмыками сообща супротив своих зверствует. Держится только Кремль казанский, да людей там мало – около четырех сотен наберется. Мы, ваше сиятельство, с комендантом оборону держим, да долго ль продержимся? А там Москва недалече. Шлите войска, братец, поспешать надобно».

Екатерина писала своему фавориту тревожные послания. Опять хотела сама отправиться в Первопрестольную и лично организовать оборону Москвы.

Одно тогда успокоило Потёмкина и обрадовало: очередной фельдъегерь привёз радостную весть о том, что в болгарском селе Кючук-Кайнарджа 10 июля сего года турки наконец-то подписали мирный договор…

Потёмкин встрепенулся, открыл глаза, огляделся, но слабый, едва проникающий внутрь кареты унылый свет начинающегося дня опять ввел его в дремотное состояние. И вновь перед глазами поплыли картинки, но уже пустынных, безлюдных степей, редких поселений, обрывистых берегов, синие бесконечно накатывающиеся на прибрежные камни волны Черного моря и шум… шелестящий шум морского прибоя. Они убаюкивали, успокаивали. Новороссия… Чары Морфея наконец взяли вверх, и Потёмкин стал погружаться в сладостную дрёму, но тут раздался голос кучера:

– Отворяй, не вишь, кто едет?

Потёмкин вздохнул, потянулся, руками сделал несколько резких движений и решительно открыл дверь. Дождь почти перестал. Небо несколько прояснилось. Вице-президент бросил взгляд на верфь, замерший караул и неожиданно улыбнулся солдатикам.

– Вот те и лето, касатики! – не по-уставному бросил он караулу и, поглубже нахлобучив треуголку, уверенной походкой направился в глубь верфи. Ботфорты его, погружаясь в хлипкую грязь, издавали чавкающий звук.

Недостроенный корабль Потёмкин увидел издали, тот чернел голыми рёбрами, как остов чудовища. Якорные канаты от него тянулись, словно исполинские змеи. Повсюду визжали пилы, скрипели блоки, грохотали молотки, горели костры, на которых в бочках кипела смола: дурно пахнущая грязно-белая смесь из серы, сала, свинцовых белил и чёрт-те чего ещё. Однако Потёмкин уже знал: вещь, весьма нужная и полезная, эта смесь предохраняла днище от гниения в морской воде.

Рядом с бочками Григорий Александрович разглядел корабельного мастера Ивана Афанасьева, человека серьёзного, молчаливого. Любое посещение начальства он не приветствовал, но Потёмкина привечал. В настоящий момент мастер отчитывал пацанёнка за слабый огонь под бочками:

– Не видишь, пострел, жару мало, смола почти не булькает.

В утренней серости люди сновали, как тени. Вид работного люда поднял настроение вице-президента: на его лице появилась улыбка. Григория Александровича узнавали и, не отрываясь от дел, кланялись. Потёмкин сам подошёл к Афанасьеву. Тот нюхал моржовое сало, определяя его достоинства. Молча сунул под нос Потёмкина кусок:

– Вот так должно пахнуть, коль свежее, Григорий Александрович.