Читаем Сурвивалист полностью

- В нашем ордене никто не пользуется привилегиями! У нас больше нет никаких «новичков». В Сером Мисале больше нет никакой «старой гвардии». Среди тех, кто носит синие цвета ордена, нет никого, кроме послушников и монахов Серого Мисаля. Каждый из вас дал клятву повиноваться и отдать жизнь на службе. - Я прошёл вдоль строя, вглядываясь в глаза каждого из стоящих здесь. Потом заговорил вновь: - Некоторых из вас я знаю достаточно долго, и мы через многое прошли вместе. Другие присоединились к нам в последние дни, но все в равной мере обязаны с честью носить форму Фаланги Серого Мисаля. Любой, кто роняет свою честь, состоя на службе ордену, роняет честь Мисаля... - следующие слова прозвучали тихо и неумолимо: - и роняет мою честь.

Солдаты сохраняли безупречный строй, но все отвели глаза, увидев, как я внезапно остановился перед двумя провинившимися бойцами.

- Ты получил приказ от офицера, поставленного над тобой твоим военачальником. - Глядя сверху вниз на Альвборда, я обратился к нему: - Тебе оставалось только одно - повиноваться!

Покаянно, Альвборд ещё ниже опустил голову и замер, ни слова не сказав в свою защиту. Я обернулся и посмотрел на второго виновника происшествия:

- А ты ударил собрата-воина, когда он исполнял свой долг!

Тот также промолчал и только ниже склонился к земле. Пятьсот человек стояли на просёлочной дороге, не издавая ни звука, казалось, будто даже звери и птицы исчезли, чего-то испугавшись, примолкли, боясь привлечь внимание своими голосами.

Обратившись к своим офицерам, я вынес приговор:

- Эти двое нарушили устав и предали честь ордена. Обоих - казнить.

Бадвин скользнул по другу наполненным сожаления взглядом, но быстро взял себя в руки и начал отдавать необходимые команды, чтобы привести приговор в исполнение. Лишь мимолётную тень страха я смог уловить в глазах обречённых. Но то не был страх смерти: каждый воин принял бы смерть с радостью и без колебаний. Их страшила мысль о бесславной смерти, о казни, уготованной рабам. Каждый знал, что означает для него утрата воинской чести: после перерождения, они окажутся слугами, рабами или бессловесными животными. Но затем их лица вновь скрылись под маской бесстрастия - только достойным поведением перед лицом самой позорной из смертей каждый из осуждённых мог заслужить хотя бы малейшую надежду на милость богов, когда по милости богов, они вновь окажутся в мире живых.

- Не надо, - жестом руки я остановил приготовления к повешиванию.

Солдаты, уже собравшиеся накинуть верёвки на ветви раскидистого дерева у дороги, замерли в непонимании. Взгляды всех присутствующих скрестились на мне и только приговорённые ещё ниже вжали головы в плечи, страшась неизвестности.

- Я сам. - «Будь ты проклята, Шапка Мономаха! Вот честное слово, рано или поздно, меня всё это достанет настолько, что схвачу Ярославу и сбегу с ней куда-нибудь подальше от всех... в глушь».

Иногда, приступая к какой-нибудь работе, мой отец тихо бурчал себе под нос: «Хочешь, не хочешь - должен». Вот так же и я: мне было понятно, что если сейчас жёстко, даже жестоко, не навести порядок в Фаланге, подобные случаи будут повторяться всё чаще и чаще. Только понимание не означает согласие.

Я достал посох и превратил его в глефу.

Виновные в драке и неподчинении приказам старшего офицера должны понести наказание. Не спорю. Так надо. Но я не собираюсь обрекать этих воинов на позорную смерть, пусть лучше умрут от моего клинка...

Глефа взметнулась дважды. Две головы упали в дорожную пыль.

- Похороните их, - сказал я бесцветным голосом. - Выдвигаемся домой.

Солнечный свет внезапно показался мне невыносимо ярким. Я почувствовал жуткую усталость, словно после целого дня тяжёлой работы. Ясно было одно: солдаты не должны заметить во мне ни намёка на слабость. Осмотревшись вокруг, я понял, что на олене больше не поеду (настроение пропало), поэтому забрался в карету и удобно устроился на диванчике. Кто-то захлопнул дверь, сказал что-то кучеру и экипаж тронулся с места - никто из офицеров не захотел путешествовать со мной. Я надеялся: это проявление такта и понимания, а не пренебрежения и ненависти.

Неожиданно мне вспомнилась сцена из одной книги.

Лорд казнил преступника и, возвращаясь в родовой замок, спросил своего малолетнего отпрыска:

- Сынок, как ты думаешь, почему я убил этого человека?

- Он был преступник, отец, - ответил мальчик. - Он воровал, грабил и убивал.

- Да, это так. Но ты не понял меня. Я говорю не о том, почему он должен был умереть, а о том, почему я сделал это своими руками.

- У короля есть палач, - проговорил неуверенно его сын.

- Есть, - согласился отец. - Как и прежде у королей. Но наш обычай древнее. Кровь Первых Людей по-прежнему течёт в наших жилах: мы считаем, что тот, кто выносит приговор, должен и нанести удар. Если ты собираешься взять человеческую жизнь, сам загляни в глаза осуждённого. Ну а если ты не в силах этого сделать, тогда человек, возможно, и не заслуживает смерти.

Лорд пристально посмотрел в глаза мальчика и продолжил: