Читаем Сумерки мира полностью

Затем тихо добавляет, что одной из них он все же нравился. Так сильно, что, когда он ушел к другой, она пыталась покончить с собой. Он был легкомыслен с женщинами, с чувствами. Сегодня он бы сказал, что проявлял бесхарактерность. Козуки хочет знать, как он стал таким принципиальным солдатом, непоколебимо исполняющим свою миссию каждый миг, днем и ночью, в дождь и солнце, нападая и спасаясь от преследования. Онода не знает. Вероятно, это началось, когда он вернулся в Японию и особенно когда обратился к боевым искусствам. Поворотным моментом для него стало обучение кэндо, фехтованию на деревянных мечах. Так он начал понимать дух Японии, а окончательно его глаза открылись, когда он пошел в армию. Однако кэндо показало ему, что любой бой можно свести к самому простому: двое мужчин дерутся на палках.

Солдаты снова и снова возвращаются к этому вопросу. Какой должна быть война? К чему ее можно свести? Воевать так, как они, – без армии, без пушек, линкоров и самолетов с бомбами? Но как насчет огнестрельного оружия, винтовок, которые они используют? Благодаря своей специальной подготовке Онода знает, что было время, когда от огнестрельного оружия, уже широко используемого в Японии, отказались практически в одночасье. Это его любимая тема, кажется, неисчерпаемая. В начале семнадцатого века, без каких-либо официальных постановлений, самураи отказались от огнестрельного оружия и с тех пор воевали, используя только мечи, луки и копья, и ничего другого. Это началось в 1603 году в крупном сражении[13], в котором только двадцать шесть человек применяли огнестрельное оружие. Симада возражает, что, выходит, его все-таки использовали, но Онода указывает, что в крупном полевом сражении примерно десятью годами ранее только на одной стороне сражалось сто восемьдесят тысяч воинов, из которых треть использовали огнестрельное оружие, то есть около шестидесяти тысяч человек. Сколько оружия было у противника, доподлинно неизвестно, но можно предположить, что в общей сложности – более ста тысяч мушкетов, а также пушки и кулеврины. Всего двадцать шесть мушкетов десять лет спустя означали почти полное исчезновение огнестрельного оружия. Но что произошло потом? – хочет знать Симада. Огнестрельное оружие вернулось, говорит Онода. Как долго просуществовало государство без оружия, точно неизвестно. Это были постепенные изменения.

– Иногда, – говорит Онода, – мне кажется, что в оружии есть что-то природное, изначальное, на что человек уже не может повлиять. Живет ли оружие своей жизнью, после того как его изобрели? А разве сама война не живет своей жизнью? Снятся ли войне сны?

Выйдя из долгой задумчивости, Онода произносит то, что осмеливается выговорить лишь с большой осторожностью, как если бы слово было куском раскаленного железа:

– Может быть, эта война мне снится? Может ли быть, что на самом деле я лежу в госпитале с тяжелым ранением, а годы спустя наконец прихожу в себя, и кто-то говорит мне, что это был всего лишь сон? Эти джунгли – сон, дождь – сон, все – сон. Неужели остров Лубанг – это плод воображения, существующий только на выдуманных картах первопроходцев, где в море обитают чудовища, а у людей головы собак и драконов?

Так проходят дни. Дождь стучит по навесу. Вода смывает со склонов листья, землю, сорванные ветки. Когда дождь стихает, мужчины проверяют боеприпасы, хранящиеся вертикально в банках из-под джема, заполненных пальмовым маслом, чинят сапоги и одежду, в которой с трудом можно узнать униформу. Они готовят, едят и спят, и спят, и едят, и готовят – в эти бесформенные серые дни, когда с неба хлещут потоки воды, опускается туман, а природа впадает в апатию. Онода ежегодно достает из тайника фамильный меч, чистит его и смазывает маслом с особой тщательностью. Даже если он живет в лихорадочных снах, этот меч – самая осязаемая зацепка за то, что точно не может быть сном, якорь, заброшенный в далекую реальность.