Читаем Сумерки полностью

Она поняла, как нелепа была ее убежденность, будто с ней ничего дурного случиться не может, и от отчаяния она еще глубже ушла в себя, пытаясь отгородиться от мира. Однако новое потрясение опять застигло ее врасплох и согнуло, словно буря молоденькое деревце, и ей показалось, что больше она уже не выпрямится.

Отдав гувернантке необходимые распоряжения и не сказав ни слова Северу, она села в пролетку и помчалась на вокзал. Купила билет на скорый и, пока ждала его, вдруг вспомнила Аурору. Испугалась и на всякий случай отошла подальше от рельсов.

В саду вовсю цвела сирень, мама с Валерией сидели в плетеных креслах около круглого столика и вышивали. Джина, дочка Валерии, ровесница Ливиу, копалась в песке, в кухне гремела посудой служанка, а Думитру, верно, еще не вернулся со службы.

Олимпия поцеловала обеих, уронила на стол белую крокодиловой кожи сумочку и опустилась в кресло. Щеки у нее горели, на лбу блестели бисеринки пота. Она развязала ленты, и шляпка упала на землю рядом с зеленым зонтиком. Отложив вышивание, мать и сестра встревоженно посмотрели на нее. Очки у старухи сползли на кончик носа, что было признаком сильнейшего беспокойства. Олимпия перевела дыхание и с полными глазами слез произнесла:

— Я застала его с цветочницей.

Сказала она это так тихо и буднично, словно об этом было уже сто раз переговорено. Старуха поправила очки.

— Кого? Севера?

— Я застала его с цветочницей, — повторила Олимпия.

Валерия, потрясенная, смотрела на нее во все глаза. Старуха преспокойно взялась за вышивание.

— И раньше такое бывало? — спросила она, вдевая нитку.

— Было… лет пять-шесть назад… с Эржи…

— Какой Эржи?

— С первой моей служанкой.

— И все.

— Не знаю… Дома, во всяком случае, никогда… до цветочницы… а так, не знаю…

— И хорошо, что не знаешь. Так оно лучше. И сейчас не надо знать.

— Мама! — воскликнула Валерия, — подумай, что ты говоришь?

— Я знаю, что говорю. Мужчина есть мужчина. Пора бы и вам об этом знать. С этим приходится мириться. А на женщине дом, ребенок… Как же ты ребенка-то бросила? Не нам переделывать природу человеческую, так уж устроено в мире, тут ничего не изменишь…

Олимпия молчала, потом едва слышно спросила:

— Что ж и отец?..

Старуха гневно выпрямилась и величественно глянула на дочь поверх очков.

— Как язык-то у тебя повернулся? Валерия сейчас тебя покормит, не ехать же домой голодной. И первым же поездом! У тебя ребенок, у тебя дом на руках, не до глупостей!..

И Олимпия вернулась, но она долго не могла успокоиться, а Север так и не узнал про ее бегство из дома.

Вскоре мать умерла, с ее смертью оборвалась последняя ниточка, связывавшая Олимпию с блаженными днями в Сихилиште. Она пыталась примириться и с этой смертью, но помимо воли все болезненнее и острее ощущала тяжесть страшного слова: никогда.