Читаем Сумерки полностью

Спустя несколько дней Ауроры не стало: ее сшиб скорый поезд. Не совсем было ясно, как она оказалась на вокзале; кажется, узнавала, когда прибудет поезд из Будапешта, с которым должна была приехать ее подруга. Олимпия была потрясена и целыми днями плакала. Ей было страшно — чего только не случается у людей! Но себя она к этим людям не причисляла. Она искренне и горячо жалела других, живя со снисходительной уверенностью человека, путешествующего в комфортабельном первом классе. Ни с нею, ни с Севером ничего подобного и быть не могло, их ограждает господь, которому она молится, чтобы берег от искушений, пожара и болезней. Эта убежденность помогла ей пережить историю с Эржи — для нее это было как гром среди ясного неба, но недели две спустя она уже была уверена, что ей снился дурной сон, который больше не повторится. Правда, теперь она молилась не так, как раньше в Сихилиште, когда жилось ей спокойно и безмятежно, она молилась горячо, страстно, прося уберечь ее и мужа от всяческих бед, надеясь, что, претерпев кару за легкомыслие, будет вознаграждена за усердие.

Но несмотря на ее молитвы, Ливиу родился раньше срока, и два месяца его держали в вате. Через пять месяцев он ничем не отличался от других младенцев, но и тогда Север не позволил ей взять себе в помощь няньку. Он был человек с принципами и считал, что ребенка должна растить мать, а не какая-то чужая женщина. Их было тринадцать человек детей, за всеми ходила одна мамочка и управлялась. Их с Валерией тоже мать вынянчила. Так почему для Ливиу, одного-единственного ребенка, понадобилась нянька? Так поступают немцы или, еще того хуже, французы, но румыны, по обычаю предков, растят детей сами, и это правильно…

Здоровые принципы Севера подкосили здоровье Олимпии: она увяла, исхудала, осунулась, у рта легли две морщины, сделав ее красивое лицо суровым и скорбным. Ночами Север безмятежно спал, как спят все люди со спокойной совестью, гордые своим новорожденным наследником, а Олимпия, завесив лампу и привалившись головой к кровати, качала колыбель. Немела одна рука, она качала другой. Сон одолевал ее, голова клонилась к подушке, но плакал Ливиу, просыпался Север, и она, дрожа от слабости и недосыпания, заваривала горячий липовый чай и меняла пеленки. Кормление было для нее мукой, трещины на сосках болели и кровоточили, в полутемной спальне было душно, пахло пеленками, липой и детской присыпкой. Олимпии хотелось одного: чтобы ее не будили, дали поспать, и она спала бы, спала, позабыв и о купании, и о кормлении, о пеленках и безмятежном Севере. И еще ей хотелось вцепиться в каштановую бородку мужа и трясти его до тех пор, пока из него не вытряхнутся все его здоровые принципы. Порой она не выдерживала и, зарывшись лицом в подушку, рыдала, пока опять не раздавался пронзительный плач младенца. В эти минуты она благодарила бога, что доктора запретили ей рожать. В серой мутной одури недосыпания и усталости тянулись один за другим дни, складывались в месяцы, месяцы в годы, пока Ливиу наконец не подрос. За это время Олимпия к собственному своему удивлению разучилась спать и научилась полагаться только на саму себя. Ложилась она в полночь, а часам к пяти уже просыпалась, бодрая, свежая и деятельная. Энергия, с которой она раньше обуздывала себя, стремясь быть кроткой и уступчивой, была направлена теперь на других и приняла вид суровой непреклонной решительности. Ливиу исполнилось четыре года, и она, даже не посоветовавшись с Севером, наняла немку-гувернантку.

Олимпия взяла бразды правления в свои руки и правила домом единовластно, оставив мужу утешительную иллюзию, что он глава семьи. Но сама она считала его большим безответственным ребенком, которого можно одевать и кормить по его вкусу, но никогда нельзя принимать всерьез.

И тут на нее обрушилось настоящее горе — в Сихилиште умер ее отец, старый Исайя. Перенесла она утрату стойко, держась со спокойным достоинством. Она уже приучила себя к необходимости быть твердой и решительной, и выражение ее отчужденного замкнутого лица высушивало все плаксивые сочувственные излияния. Она смотрела на гроб, утопавший в цветах, на белую бороду и красный пояс Исайи, на семерых священников в черных рясах, отпевавших его, плакала, прижимая к губам черный кружевной платочек, и умом понимала, что все происходящее естественно, что родители всегда уходят раньше детей и что только ее неразумие мешает ей с этим примириться. Еще больнее отозвалось в ней прощание с Сихилиште, мать не могла там оставаться одна и переехала жить к Валерии, поближе к кладбищу, на котором покоился отец Исайя. Дом продали, и с его исчезновением безмятежное детство в Сихилиште словно осталось без крова. Олимпия никак не могла поверить, что нет больше их просторного дома, благоухающего яблоками, базиликом и теплыми просвирами, нет сада, утопающего по осени в золоте с сочными тяжелыми бергамотами, двора с колодцем, сарая, коляски с голубыми плюшевыми сиденьями — нет ничего, вес это ушло из ее жизни навсегда.