Читаем Сумерки полностью

Она затворила за собой дверь и стала переодеваться. Сняла костюм, долго обтиралась перед зеркалом туалетной водой: пока бежала по лестнице, вспотела. Нет, она все-таки достаточно привлекательна, она стройная, и талия у нее тонкая, Северу это должно нравиться. Не может быть, чтобы там было что-то серьезное. С Эржи-то, с этой толстозадой коротышкой. Она вспомнила, как Север, впрочем не без удовольствия, — теперь-то она все поняла! — усмехаясь, сказал: «Такая — задом орех расколет!» Она надела просторное домашнее платье, шелковое, розовое с кружевами на воротничке и манжетах. Подумала, что придется искать другую служанку. Жаль — Эржи была честная девушка. То есть в том смысле честная, что ни разу ничего не своровала. И с солдатами не гуляла, но, кажется, этому есть объяснение.

Олимпия открыла шкаф, достала красную китайскую шкатулку с украшениями — перебирала их, любуясь игрой и блеском, прикладывала, взвешивала на руке и наконец выбрала брошь из пяти наполеондоров, соединенных в виде олимпийской эмблемы.

Они с Севером поужинали и улеглись, беззаботно болтая о том о сем. Ни в тот день, ни на следующий, ни в многие-многие другие дни Олимпия ни словом не упомянула о случившемся.

Дня три спустя, собираясь на прогулку с Севером, Олимпия вздумала надеть брошь с наполеондорами. Она полезла в красную шкатулку, броши там не было. Перерыла все полки в шкафу — нет броши. Север уже в пальто, теряя терпение и злясь, сам принялся копаться в ящиках комода и в тумбочке. Позвали Эржи, но та ничего не знала и тоже принялась за поиски. Перевернули все в гостиной и ничего не нашли. Олимпия смущенно сказала:

— Не обижайся, Эржи, но для общего спокойствия позволь посмотреть и в твоем шкафу.

Эржи стала пунцовой и поспешно повела Олимпию в свой темный без окна чуланчик. По дороге она прихватила свечу. Север молча следовал за ними.

— Прошу вас, сударыня, прошу вас…

Сама распахнула дверцу шкафа. В шкафу сиротливо висели три платья, на одной из полок примостилась аккуратная стопочка белья. Олимпия приподняла белье — на газете засияли золотом пять спаянных наполеондоров.

Эржи пошла красными пятнами и опустилась на узкую кровать. Олимпия, очень прямая, совершенно бесстрастная, держа в руке брошь, смотрела на Эржи сверху вниз:

— Мне очень жаль. В полицию я сообщать не стану, но прошу вас немедленно собрать свои вещи и немедленно покинуть наш дом. Господин Север с вами расплатится.

И вышла, холодная и равнодушная. Эржи заплакала.

— Я не брала, сударь… разрази меня бог, не брала…

Все произошло так быстро и неожиданно, что Север растерялся. Он только и смог, что произнести с изумлением, укоризной и раздражением:

— Как же так?!

— Это не я, не я, сударь, — рыдала Эржи.

Север нерешительно отступил к двери. Эржи, захлебываясь от слез, прорыдала: «Это она, она сама, твоя мадам, подложила, чтоб меня вытурить!»

Север отступил еще на шаг.

— Не может быть… Она на такое не способна… — и повторил еще раз, словно убеждая себя самого. — Она — хозяйка, она не могла этого сделать…

Он закрыл за собой дверь и пошел в кабинет, чтобы заняться расчетом. В висках ломило. Северу было не по себе; как он будет теперь смотреть в глаза Олимпии. И все же ему было жаль Эржи, которая плакала одна у себя в чуланчике…

Олимпия ни разу не помянула случившееся, в прислуги нанимала только пожилых и семейных женщин, все, казалось, уладилось и позабылось. Но белоснежная хрупкая доверчивость Олимпии дала трещину, и трещина эта с годами росла, росла и становилась все более болезненной для Олимпии.

Олимпии никогда не приходило в голову, что она повстречает в жизни что-то неожиданное, страшное, плохое. Ей рассказывали разные случаи, она ужасалась, сочувствовала, но ни на секунду не могла представить, что такое может случиться и с ней, в ее привычной, обыденной жизни. Прачка, что приходила по пятницам за бельем, колотила своего пьянчугу-мужа. Как-то, протрезвев от побоев, он взял и повесился. Олимпия пожалела прачку, как жалела героинь душераздирающих мелодрам, продолжая верить, что только с простолюдинами случаются такие ужасные неприятности. Правда, господин Шварц, директор земельного банка, был человеком их круга, но, проиграв в карты все свое состояние, тоже повесился на чердаке, как прачкин муж.

Самыми близкими друзьями Олимпии и Севера были Аурора и Памфилиу. Как-то Олимпия и Аурора сидели вдвоем в гостиной. Север и Памфилиу отправились в кафе выпить по чашечке кофе, и Аурора, плача, пожаловалась, что Памфилиу безумно ревнив, что он бьет ее тростью, кочергой или мокрым, скрученным в жгут полотенцем, требуя признания в несуществующих грехах. Подумать только, он ревнует ее даже к Северу! Аурора показала огромные черные синяки на груди и на бедрах. Олимпия в ужасе всплеснула руками. Ну кто бы мог такое подумать?! Памфилиу, эта кроткая овечка, и он так обходителен со всеми.