Читаем Странница. Преграда полностью

Час проходит незаметно, я едва не засыпаю на скамейке дебаркадера, убаюканная кружением чаек, сверкающей рябью воды, покачиванием лебедей. Мне ничего не хочется, только бы держать в руках хоть одно из этих живых созданий, очень теплых под мокрыми перьями, по которым вода стекает круглыми каплями, прикоснуться пальцами к тому месту на грудке, где стучит порывистое сердце, прижаться губами к маленькой гладкой головке… Но, пожалуй, я б могла удовлетвориться тем, что нарисовала бы их, умей я рисовать, или вылепила из глины, будь я скульптором. Но поскольку руки мои не наделены даром что-либо создавать, я тщетно ищу слов, надеясь выразить отсвет синей воды в углублениях распахнутого крыла. И еще мне надо найти совсем новые слова, чтобы передать жирную шелковистость перьев, которой не страшны ни волна, ни ливень…

Это внезапно возникающее желание коснуться рукой дикой твари, нервное умиление перед нею – я знаю, что это эмоциональный выход переизбытка невостребованной любовной энергии, льющейся через край. И я думаю, что никто не испытывает этого чувства так полно, как старая дева или женщина, не имеющая детей.

* * *

– О Крыса!.. Золотая Крыса!

– О Знаменитый Мим!

– Скорее поцелуй меня, моя Крысочка!

– Ни за что на свете! Прежде всего оботри свои лапы и морду от белил и румян. Вот так!.. А теперь дай мне подумать до конца спектакля.

Я кричу, преувеличенно жестикулирую, изображаю отвращение, чтобы скрыть волнение. Да и могла ли я холодно встретиться с товарищем, с которым проработала на сцене более шести лет, увидеть его снова в этом знакомом окружении – гримуборной, выгороженной за кулисами временными стенками из неструганых досок? «Эдем» – это бывший цирк, который давно уже утратил запах конюшен и теплой соломенной подстилки. Теперь это помещение сдают то под киносъемки, то под кафе-варьете, то под театральные спектакли, ни один из его временных владельцев и в мыслях не имел сделать это помещение хоть немного более комфортабельным, хоть как-то украсить его. В этот вечер Браг между двумя кинофильмами играл там пантомиму «Чары», что является всего лишь переделкой нашего старого номера «Превосходство», несколько измененного, который Браг, так сказать, приперчил эротическими танцами со вставленным эпизодом «Черной мессы» и обновленными декорациями. Юная Карменсита, которая сменила меня в этой пантомиме, красуется черным силуэтом на оранжевой афише, афише Рене Нере, но публика не вникает в такие мелочи… Тем не менее я поймала себя на том, что ищу над порталом «Эдема» свое имя в освещенной бегущей строке и, открыв дверь в гримуборную Брага, с трудом подавила в себе ревнивое чувство партнера, которого предали…

Ведь он теперь «лицедействует» без меня, он, который был моим учителем, моим честным и строгим другом, он выступает с другой… Сожалеет ли он, что меня с ним нет? От слезы или от лиловой подводки глаза так блестит его черный взгляд? Все равно, правды он мне не скажет, и первые слова, которыми мы обмениваемся, звучат не без злой иронии: он называет меня Золотой Крысой из-за того наследства, что я получила от Марго, а я его – Знаменитым Мимом из-за афиши, которую он в свое время сам для себя сочинил… Но наша радость, вполне реальная, выражается в смехе, в дурашливых звуках, когда-то ритуальных – «У-ха-ха!» английского клоуна, на которое ответом служит мурлыканье влюбленной киски, – в дружеских похлопываниях по плечу, которые умеряют мою ревнивую дрожь. Машины, что под нашими ногами, беспрестанно гудят и распространяют, помимо невыносимой жары, запах угля и машинного масла. В гримуборной Брага царит жар и дух котельной – я распахиваю пальто.

– Ишь ты! Крыска-то приоделась и выглядит теперь как настоящая дама! – восклицает Браг.

– Ну не могла же я, старик, ходить по Ницце, откуда я приехала, в костюме из «Превосходства»?

– А почему бы и нет? Была бы отличная реклама!

Собственно говоря, он не одобряет мой туалет, как чересчур модный. Он хотел бы видеть меня в моей прежней униформе, в английском костюме, строгом и безличном, какие носят теперь только гувернантки в закрытых пансионах да принцессы царствующих домов.

Я тоже критически оглядываю его:

– Послушай, Браг, да этого же быть не может! Ты все в тех же кожаных брючках, которые тебе сшили когда-то для «Превосходства»?

– Я в них умру, – говорит Браг безо всякой аффектации.

Он завершает грим, накладывая кисточкой мазки своих обычных красок. Я улыбаюсь, увидев на его столике знакомый набор флакончиков, кусочки марли, вымазанной в яркой охре, растушевки… Все это совсем не похоже на обычную коробку театрального грима, скорее можно было бы предположить, что Браг – краснодеревщик и собирается полировать мебель либо чеканить из меди, а может быть, просто чистить обувь.

– Ну и ты… Ты доволен, Браг?

– До-оволен, до-оволен… Защищаюсь изо всех сил, как и все. А это становится международным, все труднее.

– Неужто?