Читаем Странница. Преграда полностью

Когда я вышла из зала по окончании пантомимы «Чары», сердце мое разрывалось от горя и ревности. Никому не ведомую в этой толпе, меня несло к выходу, на площадь, поблескивающую от дождя, и я все повторяла про себя одну из последних фраз моей невестки: «Теперь наконец ты сможешь вести достойную жизнь, а для женщины это такая жизнь, которая приводит ее, совсем незаметную, прямиком к могиле…»

Незаметная! Бедняжка Марго может быть довольна. Незаметная!.. Была ли я когда-нибудь более незаметной, чем здесь сегодня вечером? Забытой, лишенной всего… Для меня нет больше места рядом с Брагом и Карменситой, как, впрочем, и в Ницце, возле тех двух любовников…

Если бы я была сейчас в Ницце, то в этот час сидела бы в ярко освещенном ресторане «У хорошей хозяйки», играла бы музыка, рассеивая мысли, вино искрилось бы в бокалах, болтала бы Майя и забавлял своими дурацкими выходками Массо… А еще я знала бы, что желанна, и сознание этого придавало бы особую ценность моим взглядам, жестам, словам, и, не отвечая на это желание, я чувствовала бы себя богатой.

Пожалуй, мне следует вернуться. Зачем еще раз встречаться с Брагом? Хватит с меня и сегодняшнего опыта. Мое самолюбие подруги и артистки страдает в присутствии мадемуазель Карменситы, первой звезды, по признанию Брага, и украшения афиши. Не хочу становиться злой, несправедливой, мелкой. Железнодорожное расписание, купленное в Ницце, предлагает мне свои услуги, открытое окно обрамляет кусок неба, вымытого только что прошедшим дождем, а под ним – черная вода озера, в котором отражаются цепочки ярких огней мостов и набережной.

Вернуться назад?.. Как-то странно, что я, свободная и одинокая, все время то ли от чего-то убегаю, то ли меня что-то гонит. Можно сказать, что мне всегда не хватает места, чье-то присутствие мне мешает. В Ницце я не могу жить из-за Майи и Жана, а Женева стала для меня тесной, потому что Карменсита играет там с Брагом… Я, кажется, созрела провести сезон в Париже, это будет кстати и в денежном отношении. Золотая Крыска живет не считая. У нее две тысячи франков каждый месяц, но все же нет смысла всякий раз большую их часть оставлять в кассах железных дорог.

Я почти исчерпала свои ресурсы за эти три месяца, и только Париж сможет поправить мои дела. Именно Париж, а не какой-нибудь красивый уголок в Бретани или Нормандии, уже позеленевший от теплых весенних дождей. Париж – потому что у меня нет ни энергии, ни желания выбрать себе другое убежище, а главным образом, потому что… потому что… Я найду в себе мужество сформулировать наконец ту правду, которая стала мне очевидной уже год назад… потому что я не умею путешествовать.

Вот именно, я не умею путешествовать. То обстоятельство, что годы, проведенные в гастролях, научили меня укладывать вещи в чемодан, разбираться в железнодорожных расписаниях, вставать в любую рань между полуночью и шестью утра, – ни о чем не говорит, это опыт вроде бы коммивояжерский, не более того. Даже интерес, который я испытываю к незнакомым пейзажам и новым городам, – это не страсть путешественника, а скорее беспристрастность железнодорожника или смутная тревога, не дающая покоя людям без пристанища или без семьи, которые без конца себе твердят: «Вон там мне было бы лучше, чем здесь, там я нашел бы то, чего мне недостает!»…Увы! У меня нет никакого права в этом сомневаться.

Пока я, словно привязанная, вертелась по своему обычному кругу, как же я мечтала о полной свободе! Я воспевала ее со всем лиризмом одиноких людей, излагающих свою жизнь в длинных монологах, в «куплетах», которые всем хороши, только вот естественности в них недостает…

Я сетовала на недостаток свободы с чувством полной безопасности, ибо все предвидела до мелочей, кроме того, что ниточка эта может вдруг неожиданно оборваться.

Опьянение от возникшего чувства свободы было радостным, но, к сожалению, не долгосрочным, его тут же спугнула своего рода бюрократическая ностальгия, и выражалась она во внезапно вспыхивающем чувстве тревоги, маниакальном вопросе: «Который час?» И сейчас во мне еще осталась, как фантомная боль, потребность по воскресеньям завтракать раньше – вечный страх опоздать на утренний спектакль, – а во время обеда класть свои маленькие швейцарские часики рядом с прибором, чтобы они были все время на виду.

Я прожила немало отвратительных недель, когда все казалось мне бессмысленным и раздражало меня оттого, что, как только я попадала в новый город, мне не надо было больше выяснять, на какой улице находится мой мюзик-холл и в котором часу здесь назначаются репетиции и спектакли… По правде говоря, именно в это время, а не когда я выступала в мюзик-холле я едва не стала подобной, скажем, мисс Эркулия, женщине-пушке, которая говорила своим унылым голосом:

– Все населенные пункты неотличимы друг от друга: повсюду есть зал, в котором можно работать, плохая гостиница, чтобы спать, и забегаловка, чтобы есть мясную солянку по-мюнхенски…