Читаем Странница. Преграда полностью

Какая мысль таится в глубине его серых глаз? С тех пор как Жан получил письмо, он не позволил себе ни одной непосредственной реакции – глаза оставались сухими, рука не сжималась в кулак, чтобы трахнуть по столу, крик не сорвался с его губ в знак оскорбленного самолюбия.

– Что вы собираетесь делать, Жан? Ее ведь нетрудно найти, эту убежавшую девочку. Не пройдет и двух часов, ну максимум двенадцати, и вы ее настигнете…

– Я?!

Вот он, крик, но я ждала не такого. Этот прозвучал как возмущенный лай. В нем был бунт и гнев, от которого вода пляшет в графинах.

– Я ее настигну? Чтобы я это сделал?! Когда со мной случилось такое… такое… Я не нахожу слов, чтобы выразить это. Короче, «это было предрешено». Чтобы я вернулся к ней, когда я вкусил удивительное чувство… Нет, не свободы, а обещания. Мне кажется, оттого, что я теперь один, я имею право на весь земной шар со всеми находящимися на нем женщинами, словно все они мне обещаны, но когда я говорю «все», я имею в виду ту единственную, которую я желаю… Вернуться к Майе, когда… Когда я здесь…

Горячая сильная ладонь схватила мою, стиснула ее и заключила в себя, словно большая раковина. Жест этот оказался таким внезапным, а обхват таким деспотичным, что я молчу, словно он меня ударил. Я только поднимаю на Жана бессмысленные глаза, а он повторяет, на этот раз уже тише:

– Вернуться к Майе!..

– Вам не пришлось бы далеко идти, – говорит Массо своим старческим голосом, – она наверху, в своем номере. И тут друзья мои, я должен извиниться. Вечный дурашливый студент… Анемичный поскребыш рода, который пускает в мир… Это я велел передать Жану написанное мною письмо. Вот и все…

Он часто моргает, хрустит сухими пальцами и ждет реакции. Таким образом он проявляет определенную смелость или полную беспечность, потому что щеки Жана побурели от притока крови. Моя рука все еще в плену, и мне кажется, что я не смогу сдвинуться с места, пока его рука будет сжимать мою. Наконец я чувствую себя освобожденной и слышу несколько надсадную ухмылку Жана:

– Сдохнуть можно от смеха. Но какого дьявола вы это сделали, Массо?

– Просто так, поглядеть, – отвечает как всегда непроницаемый Массо.

И он снова предается своей лицедейской мании – напяливает на голову салфетку, свернутую в кулек, сводит брови, кривит в жестокой гримасе рот и объявляет:

– Торквемада.

…Комната натоплена слишком жарко, но сквозь распахнутое окно вползает сырость, пропитывает волосы, увлажняет ноздри.

Я приехала сюда в душном поезде, и после сухой, позолоченной ранним солнцем Ниццы я с наслаждением вдыхаю этот холодный воздух, запах дождя, к которому больше не примешивается запах йода и соли и который не смягчен ароматом цветущей мимозы. Ветер приносит его мне на озеро Леман, где низко плавают темные тучи, а в редких просветах сверкает совсем близкий Монблан.

Мне хорошо знакома эта комната, я узнаю ее розовые стены, отделанные лиловым бордюром, и небесно-голубые двери. Гостиница, где я остановилась, вполне приличная. Она одна из многих подобных ей швейцарских гостиниц на берегу озера или в других живописных местах. В Париже меня никто не ждал, а я вспомнила, что в Женеве в конце февраля часто бывает мягкая погода и чайки там приветливо машут крыльями. К тому же у Брага начинаются его ежегодные женевские недельные гастроли.

С тем же успехом я могла бы поехать в двадцать других городков на юге вместо Женевы – пляж с горячим песком и между двумя красными скалами итальянская деревня, провансальские селения, где выжимают сок из фиалок и жанкиля. Но я не могу забыть, что все эти райские местечки, едва только наступает час сумерек, лишаются своего единственного украшения – особого света – и превращаются в мрачные казематы, а туристам ничего не остается, как только таскаться от террасы к расстроенному фортепьяно и от читальни, оккупированной дряхлыми англосаксонскими призраками в очках, к салону, где судачат молодые и старые девы, готовые от скуки кидаться на людей, визжать и кусаться…

Мне здесь хорошо. Мягкость холодного воздуха, серая гладь озера, такая неподвижная после дождя, что маленький паровой буксир оставляет за собой след, длинный и тонкий, словно плетеный канат. Здесь все меня удаляет от Ниццы, от Майи и Жана. Все, вплоть до скупой и строгой красоты зимнего букета из едва проклюнувшихся листиков прибрежной ивы, меня молодит и освобождает от груза воспоминаний о пребывании на Ривьере, заключительная сцена которого и положила ему конец.

В течение сорока восьми часов я еще терпела общество этих двух любовников. Майя снова стала веселой влюбленной и ходила с демонстративно победоносным видом, как всякий раз, когда она сдавала свои позиции и унижалась перед Жаном. Когда они оставались наедине, Жан, не найдя для себя моральной позиции, которая давала бы ему хоть какое-то преимущество в моих глазах, принял разумное решение вновь вести себя как в прежние дни.