Читаем Странница. Преграда полностью

– Послушай, Крысочка, ты знаешь, меня нелегко удивить. Так вот, она меня просто поражает. Она могла бы работать самого Господа Бога или там сенатора Беренже, если бы эти почтенные старцы участвовали в наших представлениях. Я даже толком не пойму, откуда что берется, в коже это у нее, в глазах, в ребрах, что ли?.. Помнишь тот момент, когда я срываю платье и заношу нож? Тут она откидывает голову и высовывает язык… Это производит на публику такое впечатление, что я просто теряюсь… Я пытаюсь себя убедить, что у нее свое понимание роли… Честно говоря, мне даже как-то неловко… Подожди, я сейчас продемонстрирую этот персонаж… Эй, дитя!

Он стучит в деревянную перегородку, из-за которой в ответ раздается очень тоненькое: «Да?» – и персонаж незамедлительно появляется.

Это худенькая малорослая брюнеточка, вне всяких сомнений – уроженка Бордо, что подтверждается ее испанским именем. У нее жесткие, мелко вьющиеся волосы, а глаза такие блестящие, что в их выразительности не приходится сомневаться, мелкие ровные зубки и язык, подкрашенный жидким кармином. Бедра у нее круглые, ноги, пожалуй, недостаточно длинные – одним словом, крепенькая лошадка, явно с норовом, но беспородная.

– Мадам, здравствуйте.

– Мадам, очень рада познакомиться.

– Браг сказал мне, что у вас большой успех…

– Да, я вполне довольна. Конечно, для меня создать новый спектакль, чем ввестись в «Чары», было бы куда интереснее, но я попыталась изменить роль, приспособить ее к своим возможностям.

Она поправляет волосы, в которые воткнут цветок граната, и смотрит на себя в зеркало, чтобы не быть вынужденной глядеть мне в лицо. Я чувствую в ней агрессивность, откровенное недоброжелательство ко мне, создательнице роли, в которой двести раз выходила на сцену… А я в упор разглядываю ее и, беззвучно ругая про себя, чешу ее на все корки: «Коротышка, пустая табакерка, жалкая пигалица, негритоска недомазанная, тротуарная мимка…» Мы разговариваем очень взвешенно, скованно, с комичной буржуазной вежливостью, и мне хочется отлупить Брага, который, поглаживая наклеенные усики, красуется, словно петух, из-за которого дерутся две курицы.

– А вот сейчас это уже наш звонок! Пойдешь в зал, моя Крысочка? Распорядиться, чтобы тебя посадили?

– Да ни за что на свете. Я теперь принадлежу к стаду «платящих свиней». Уж по такому случаю как-нибудь раскошелюсь на сто су.

– А я-то все забываю, что Крысочка теперь из чистого золота. Видишь, ей не терпится похвастаться перед нами пятифранковой монетой, что ж, пусть платит, если ей так хочется.

Я покидаю их, весело смеясь, но на самом деле я глубоко обижена. Он сказал «перед нами», словно нарочно, чтобы тут же изгнать меня из царства, которое прежде было моим… После того как прошла первая минута умиления, я вижу, что Браг стал забывчивым, каким-то самодовольным и эгоистичным… Он не только нашел мне вполне удовлетворительную замену, но и очень удобного для работы товарища, не утруждающего его своими требованиями, ищущего легких радостей и всегда готового их дать… Он рассказал эту историю про Бордо и обещал рассказать еще и про Брюссель, но мои «истории» про Ниццу и другие города его нимало не интересуют. Отныне ничто в глазах Брага не в силах вернуть мне потерянный престиж. Если бы я ему сказала, что выхожу за миллионера или решила постричься в монахини, он бы ответил: «Это твои проблемы, но ты лучше послушай, что у меня вышло с главным клакером в лионском курзале, умрешь со смеху…»

– Не сюда, мадам, это служебный вход, вам – по той лестнице.

Я послушно поворачиваюсь, готовая подчиниться распорядку, как обычный зритель, каковым, впрочем, я и являюсь. Да, они так и норовят подчеркнуть, что теперь я здесь никто… В прошлом году я живо поставила бы его на место, этого женевского помрежа… Сказала бы ему на отборном парижском сленге, кто он есть на самом деле… Но я что-то быстро растеряла всю свою актерскую дерзость. Впрочем, эта дерзость довольно невинная, жалкая заносчивость, которая вполне удовлетворяется такими «подвигами», как явиться вечером в шикарный ресторан в дорожном костюме, читать газету во время еды и обращаться с обслугой одновременно фамильярно и застенчиво, говоря им «ты»… Но я уже не смею так себя вести. Я следую указанию помрежа, спускаюсь по лестнице, которая мне известна не хуже, чем ему, и сажусь на свое место, за которое плачу сто су, между двумя толстыми мужчинами, от которых за версту разит пивом и табаком, я слышу их тяжелое дыхание и, как бы ни старалась вжаться в кресло, все равно касаюсь то их локтей, то их колен… Эти типичные женевские буржуа охотно сказали бы мне, если бы я почему-либо стала их спрашивать, все, что они думают о «нравах закулисной жизни».