Читаем Страх полностью

— Для начала, я никак не могу понять, как вы опытный работник прокуратуры умудрились оставить свои отпечатки пальцев на месте преступления? Объясните, пожалуйста?

— Так получилось, — вновь пожал плечами Калюжный.

— Ну да, это конечно. Как говорится, «и на старуху бывает проруха». Это конечно. Вы знаете, Эдуард Васильевич. однажды Цицерон сказал совершенно замечательные слова: «Невозможно себе представить, чтобы те, которые стараются внушить страх, сами не боялись тех, в которых они желают вселить страх». Как они вам нравяться?

Калюжный прекрасно осозновал, что следователь ведет с ним тонкую игру. Говоров хочет, чтобы он сам рассказал, что здесь произошло.

— Не понимаю, для чего вы мне все это? — в который уже раз пожал плечами Эдуард Васильевич. Это не прошло незамеченным следователем.

— Однажды Сократа спросили: «Почему он так часто пожимает плечами?» Он ответил: «Удивляюсь глупости человеческой». Ну с Сократом все ясно. А чему постоянно «удивляетесь» вы, Эдуард Васильевич?

И снова Калюжный не понял юмора, а очередные слова Говорова воспринял, как желание побольнее обидеть, унизить. Почувствовал, как внутри возбудилось глухое раздражение против этого следователя с красивым, благополучным лицом, любителя сравнений и аллегорий. Эдуарду Васильевичу было гораздо проще иметь дело с Дробышевым. Во всяком случае тот был предсказуем. А этот… Этот та ещё штучка.

— Я уже ничему не удивляюсь, Андрей Петрович.

— Вы случайно не занимаетесь аутотренингом по Леви?

— Нет, не занимаюсь. Даже не знаю, что это такое.

— Леви утверждает, что даже в самой дерьмовой ситуации человек способен себя убедить, что у него в жизни все замечательно и будет на седьмом небе от счастья. Вот я и подумал…

— Зря подумали, — сухо перебил следователя Калюжный. Тот все более его раздражал. Строит здесь какого-то шута горохового!

— Значит, у вас все замечательно?!

— Относительно.

— Вы правы, в мире все относительно, Каждая новая абсолютная истина, опровергает предыдущую, точно такую же. Значит и явку с повинной вы дали в полном здравии и ясном уме?

— А у вас есть основания сомневаться? — вопросом ответил Калюжный.

— И самые серьезные. Дело в том, что полтора года назад этой же симпатичной командой из меня тоже пытались сделать убийцу. К счастью, я вовремя от них сбежал.

Калюжный конечно же не поверил ни единому слову Говорова. Даже не ожидал, что тот будет настолько примитивен. Прием не нов, даже тривиален — встать на одну доску с обвиняемым, чтобы тот проникся к тебе доверием.

— Бывает, — холодно ответил.

— А вы не очень-то разговорчивы, Эдуард Васильевич?

Калюжный не выдержал:

— Андрей Петрович, мне непонятно зачем вы меня вызвали? Мы уже разговариваем битых полчаса, а вы не задали по существу ни одного вопроса, все ходите вокруг да около. Если вас что-то интересует, то спрашивайте. Я готов ответить.

— А вы знаете это существо?

— Я думал, что вы знаете.

— Скажите, Эдуард Васильевич, вы недавно ездили в Линево на Электродный завод?

«С этого и надо было начинать, — подумал Калюжный. — Сейчас он будет спрашивать меня о видеокассете и её содержимом. Вот что ему нужно. Теперь ясно, кто тебя послал. Очень даже ясно. Нет, дорогой, о кассете ты от меня не услышишь ни единого слова. Это я тебе обещаю».

— Проверять факты, изложенные в жалобе гражданки Устиновой, муж которой погиб на железной дороге в результате несчастного случая, — ответил Эдуард Васильевич.

— Вы говорите так, будто читаете протокол, — улыбнулся Говоров.

— Говорю, как умею.

— С кем вы встречались на заводе?

— Со многими. Прежде всего с работниками отдела, который в свое время возглавлял Устинов.

— А с Гладких Людмилой Сергеевной встречались?

— Да.

— Отчего её объяснения нет в материалах проверки жалобы?

— Я её объсянения не записал, посчитав не имеющим значения для сути вопроса, — соврал Калюжный.

— А вот мне кажется, что дело совсем в другом. Вы не приобщили её объяснения потому, что оно подтверждало доводы Устиновой, что её мужа убили. Уверен, что Гладких вам сказала и об истинных причинах убийства Устинова.

И тут Калужный совершенно растерялся. Если Говоров действует по заданию мафии, то не мог, не имел права так раскрываться. И, скорее, от этой растерянности, проговорил:

— Если вы сами все знаете, то зачем спрашиваете, — по существу признав правоту Говорова.

— О содержании вашего разговора с Гладких вы кому-то говорили?

— Татьяничевой, — покорно ответил Калюжный.

— А прокурору?

— Нет. Но ему докладывала Татьяничева.

— Что сказала вам Гладких о причине убийства Устинова?

— Сказала, что у него была какая-то видеокассета, компрометирующая высоких должностых лиц в Москве.

— Она видела эту кассету?

— Она мне об этом ничего не говорила.

— Вы опять говорите мне неправду, Почему? Вы считаете, что я представляю интересы олигархов, запечатленных на той кассете, так?

— Ничего я не думаю, — уклончиво ответил Калюжный. Он ничего не понимал в происходящем. Откуда следователю известно об олигархах? Кто ему об этом рассказал?