Читаем Стамбульский оракул полностью

Когда Элеонора протягивала книжку, на глаза ей попалось имя преподобного Мюлера. Оно было написано мелкими буквами на самом верху страницы и подчеркнуто.

— Чудесно, — сказал молодой человек. — Замечательно. — Он повернулся к бею. — Сколько ей, вы говорите?

— Восемь, — ответил бей, — почти девять.

Юноша недоверчиво покачал головой:

— Вы не перестаете удивлять меня, Монсеф-бей.

Он встал и опустил кота к ногам Элеоноры. Они так и не закончили партию, но оба, видимо, утратили интерес к игре.

— Наш друг, — сказал он, снимая ермолку, — встретится с вами завтра в полдень на Тепебаши.

Бей кивнул и протянул через стол конверт. Не сказав больше ни слова, молодой человек опустил его в карман и вышел из сада.

После того как он ушел, Элеонора допила чай и сыграла несколько партий в нарды с беем. Она не задавала никаких вопросов о том, кто это был, почему имя преподобного Мюлера было в записной книжке, с кем бей собирался встречаться завтра на Тепебаши. Ничего этого она не спросила, хотя ее разбирало любопытство. В особенности ей хотелось знать, есть ли связь между молодым человеком и тем листком, который показывал ей преподобный, — тем, на котором греческими буквами было написано: «В полдень в среду. За кафе „Европа“». Хотя была вовсе не среда, они были как раз за кафе «Европа». Может, дело в этом? Чем больше она узнавала, чем больше понимала, тем лучше осознавала, что многое так и остается для нее загадкой.

Элеонора нагнулась погладить кота, который терся об ее ноги, и заглянула ему в глаза. Он был погружен в себя, как часто бывает с котами, но что-то в его манерах показалось ей необычным: то, как он запрыгнул ей на колени и заурчал. Ей показалось, что кот предостерегал ее от ненужных вопросов, хотел, чтобы она перестала совать нос в дела, которые ее не касались, чтобы она погрузила пальцы в его гладкую белую шерсть и забыла обо всем на свете.

Предводитель правоверных, его величество султан Абдул-Гамид II отложил в сторону книгу и внимательно посмотрел в сторону облицованной зеленой плиткой арки, которая вела на половину валиде-султан. Там было необычайно тихо. Из ниши между колоннами раздавались звуки музыки — юная одалиска упражнялась в игре на кеманче, фонтан посредине двора выбрасывал струю журчащей воды. Султан следил, как она выливается из чаши на землю, но тут к фонтану подлетел пурпурный с белым удод, присел на край чаши, сделал глоток воды и тут же поднялся ввысь. Он выглядел точь-в-точь как тот, которого султан заметил несколькими месяцами раньше. Или это была та же самая птица? В любом случае оперение у него было необычное.

Султан попытался сосредоточиться на английском романе «Женщина в белом», но тут у него заурчало в животе. Какое уж тут чтение! Шел второй день Рамадана, а его уже мучил невыносимый голод. При мысли об этом он невесело усмехнулся: он — халиф всех мусульман, защитник святых городов Мекки и Медины, а в Рамадан в животе урчит, как у простого башмачника! Вот истинно говорится в суре «Марьям»: «Мы унаследуем от него то, что он говорит, и придет он к Нам одиноким»[10].

Он опять отложил книгу и засмотрелся на валиде-султан, которая упражнялась в искусстве каллиграфии. Она сидела за низким столом орехового дерева, сосредоточенно сжимая перо между большим и указательным пальцем, ее плечи были напряжены, ноги скрещены. Каллиграфией она занималась давно, с самого приезда в гарем его отца, султана Ахмеда IV. Пока другие девушки перебирали струны уда и сплетничали, она сидела одна в своих покоях и без конца выводила петли и точки в надежде отточить свой ум и примириться со своим положением. Теперь ей уже ни на кого не надо производить впечатления. Она — валиде-султан. При звуке ее голоса служанки разбегаются, как испуганные косули. Невероятно, чтобы женщина столь низкого происхождения, черкешенка из бедной крестьянской семьи, которую отдали в гарем в двенадцать лет, вознеслась на самый верх благодаря лишь красоте и воле. Ей почти удалось избыть грубость манер, но иногда Абдул-Гамид различал голоса низкородных предков-черкесов в поступках матери, во вспышках ее гнева. Ее напряженная поза говорила о том, что она до сих пор на него сердится и ему придется уступить, если он хочет мира.

— Если вы так настаиваете, — сказал он, нарушая затянувшееся молчание, — я велю отменить эту встречу.

Она не поднимала головы, пока не дописала слово, которым была поглощена.

— Я не настаиваю, ваше величество. Не мне решать, кого приглашать во дворец. Я беспокоюсь о том, какое впечатление производят такие приглашения. Стоит только пойти слухам, и их уже не остановишь. Вы помните, конечно, что началось из-за вашего дяди Джихангира.

Султан недовольно кивнул, как обычно, когда кто-то произносил имя его дяди. Сластолюбец, чревоугодник, постоянно дававший повод для пересудов, Джихангир умер прямо за пиршественным столом, подавившись куском ягнятины.

— Матушка, я согласен с тем, что слухи опасны, но пригласить во дворец хироманта — это совсем не то же, что умереть после того, как съел целого ягненка.