Читаем Стамбульский оракул полностью

Была ли тому причиной праздничная атмосфера первого летнего дня, совпавшего с началом Рамадана, или возвращение удодов, или что-то еще — кто знает, но Элеонора вдруг почувствовала перемену в своих чувствах. На следующее утро она подошла к шкафу, осторожно потрогала кончиком пальца ноги половицу и вздрогнула. Она поздно проснулась, сон еще туманил ей глаза, но все-таки она точно знала — ее чувства изменились, лед внутри треснул. Элеонора постояла, внимательно разглядывая свои наряды из шелка, кружева и шифона, с которыми соседствовал шерстяной костюм неизвестного мальчика; ее выбор пал на элегантное платье светлого пурпура, купленное во время второго посещения мадам Пуаре. Она натянула платье через голову, скользнула в подходящую пару туфель и обернулась посмотреть на свое отражение в зеркале. Без помощи госпожи Дамакан она не могла толком застегнуть платье на спине, но, несмотря на некоторый беспорядок в своем туалете, спустилась вниз. Ей нужно было попросить Монсефа-бея кое о чем, и она собиралась сделать это, пока присутствие духа не оставило ее.

— Доброе утро, госпожа Коэн.

Бей уже начал завтракать и как раз намазывал вишневое варенье на хлеб.

«Доброе утро, — написала она на клочке бумаги. Помедлила и спросила: — Монсеф-бей, можно, я поеду с вами сегодня? В Перу. Я не буду вам мешать».

Он прищурился и положил запачканный вишней нож на тарелку.

— Конечно. Буду рад твоей компании. Ты мне вовсе не помешаешь. Только, боюсь, тебе будет скучно.

«Нет, мне не будет скучно. Совсем нет. Я буду вести себя тихо, как мышка».

Бей взял нож и намазал остатки варенья на хлеб, потом отломил кусок нежного белого сыра.

— Тогда решено, — сказал он. — Но ты обещаешь сидеть тихо, как мышка?

Она кивнула в знак согласия, а бей отдал распоряжение господину Каруму:

— Велите приготовить экипаж. Госпожа Коэн поедет со мной.

— Да, господин. — Дворецкий с поклоном удалился.

Передумать ни он, ни она не успели — вскоре Элеонора уже сидела в экипаже и наблюдала через узорчатый экран, как мимо проносятся улицы. Когда желтые стены дома остались позади, за бешикташской мечетью, у нее в груди словно натянулась невидимая нить, еще секунда — и нить оборвалась. Она вышла из дома. Она на улице, свежий ветер коснулся лба, острый запах Босфора заставил ноздри трепетать. По обеим сторонам дороги цвели сиреневые цветы, облака над головой походили на клубки сахарной ваты. Она сложила руки на коленях и смотрела на мечети, лавки, особняки, фонтаны, платаны и рыбаков. Они проехали мимо ослика, который тащил тележку, полную спелой мушмулы, мимо палаток, оставшихся со вчерашнего дня, и других следов ночного празднества. Элеонора посмотрела на свои раскрытые ладони, закрыла ими лицо и вдохнула нежный запах туалетного мыла.

— Мы выйдем здесь, — сказал бей, и экипаж остановился. — Дальше улицы слишком круты.

Галатский фуникулер был в нескольких шагах. В нарядном павильоне прятались от солнца дамы-европейки, каждая в сопровождении носильщика с багажом. Поглядывая в черноту туннеля, откуда должен был показаться головной вагон, пассажиры разговаривали приглушенными голосами и подозрительно оглядывали друг друга. Через пять минут в конце туннеля показался свет газовой лампы, потом раздалось характерное шипение пневматических клапанов — и перед ними остановился красный лакированный состав. Они сели в передний вагон, и, хотя разглядеть что-то в темноте было невозможно, Элеонора всю дорогу простояла, прижавшись к стеклу, в надежде все-таки понять, куда лежал их путь.

— Ну вот и приехали, — объявил бей, когда фуникулер остановился и они вышли.

Пера ничуть не изменилась: арки украшены красочными рекламными афишами, витрины заманивают покупателей полюбоваться новейшими товарами. Знатные дамы проплывали по бульвару, наряженные в элегантные светлые платья. Элеоноре почудилось, что она вынырнула на поверхность после томительных часов под водой, выбралась из тихого омута собственного горя к солнцу и соленому морскому бризу. Она вбирала в себя запахи и звуки, но тут на нее накатила новая волна грусти: на этом самом месте, в начале главной улицы Перы, всего лишь несколько месяцев назад она стояла рядом с отцом. Он тогда взял ее за руку, и они вместе зашагали по бульвару. Она явственно ощутила его запах, теплоту его руки на затылке, и на глаза набежали слезы. Монсеф-бей молча ждал, Элеонора отерла слезы рукавом платья, бей протянул ей два пальца, за которые Элеонора ухватилась, и они пошли по направлению к кафе «Европа».