Читаем Сталин полностью

Сталин: — Писатели думают, что они политикой не занимаются… Написал человек красиво, и все. А там есть плохие, вредные места, мысли, которые отравляют сознание молодежи… Почему я недолюбливаю людей вроде Зощенко? Потому, что они пишут что-то похожее на рвотный порошок. Можем ли мы терпеть на посту руководителей людей, которые это пропускают в печать?.. У нас журнал не частное предприятие… Он не имеет права приспосабливаться к вкусам людей, которые не хотят признавать наш строй. Кто не хочет перестраиваться, например Зощенко, пускай убирается ко всем чертям. Не нам же переделывать свои вкусы, не нам приспосабливать свои мысли и чувства к Зощенко и Ахматовой. Разве Анна Ахматова может воспитывать? Разве этот дурак, балаганный рассказчик, писака Зощенко может воспитывать?..»[92]

По знаку «великого дирижера» оркестр вновь заиграл старую мелодию. А какова должна быть эта мелодия? В чем ее ценность? Согласно мнению Жданова, в том, чтобы она легко запоминалась и ее можно было бы напевать.

Казалось, что после победы советского народа тридцатые годы не могут повториться, а все напоминало прежние дни: собирали писателей, кинорежиссеров, композиторов, выявляли «соучастников», каждый день список провинившихся пополнялся новыми именами, в докладе Жданова и газетных статьях впервые была провозглашена «борьба с низкопоклонством перед Западом» вспоминал Эренбург. Это были тусклые годы борьбы с «космополитизмом» и с «прославлением всего иностранного». Любые контакты с заграницей могли стать опасными, достаточно было того, чтобы автор научной работы сослался на иностранный источник или чтобы ученый состоял в переписке с зарубежными коллегами. Что это могло означать для советских граждан, которые с удивлением читали в газетах о «космополитах» и «преклонении перед всем иностранным», дает представление рассказ Эренбурга относительно того, как высказывался Сталин о его романе «Буря»: «В 1948 году я записал рассказ Фадеева, который как председатель Комитета по Сталинским премиям, докладывал в Политбюро о выдвигаемых кандидатурах. „Сталин спросил, почему „Бурю“ выдвинули на премию второй степени. Я объяснил, что, по мнению Комитета, в романе есть ошибки. Один из главных героев, советский человек, влюбляется во француженку, это нетипично. Потом, нет настоящих героев. Сталин возразил: „А мне эта француженка нравится. Хорошая девушка! И потом, так в жизни бывает… А насчет героев, по-моему, редко кто рождается героем, обыкновенные люди становятся героями…“ Эренбург продолжает рассказ, в этой истории было много красноречивых моментов: „Чем больше я думаю о Сталине, тем яснее вижу, что ничего не понимаю. На том же совещании он защищал от Комитета повесть В. Пановой „Кружилиха“, ехидно спросил Фадеева: „А вы знаете, как разрешить все конфликты? Я нет…“ Сталин отстаивал право Сергея любить Мадо (герои романа Эренбурга. — Ред.), а вскоре после этого продиктовал закон, запрещавший браки между советскими гражданами и иностранцами, даже с гражданами социалистических стран. Этот закон родил немало драм… Дела Сталина так часто расходились с его словами, что я теперь спрашиваю себя: не натолкнул ли его мой роман на издание этого бесчеловечного закона? Сказал «так бывает“, подумал и решил, что так не должно быть…“

Вновь стали множиться аресты. В кампании борьбы с космополитизмом все громче звучали «антисионистские», на деле антисемитские голоса. Жертвой убийства, замаскированного под автомобильную катастрофу, пал Соломон Михоэлс, выдающийся актер и режиссер, во время войны являвшийся активным деятелем Еврейского антифашистского комитета. После смерти он был заклеймен как англо-американский шпион. Вскоре был распущен и весь комитет, арестованы писатели, издававшие свои произведения на языке идиш. Была разоблачена «антипатриотическая» группа театральных критиков. Газеты одну за другой называли фамилии евреев-«космополитов, не имеющих родства», которые скрывались за литературными псевдонимами. В финале этой кампании в конце 1948 — начале 1949 года наступило разоблачение «еврейского проамериканского заговора». Были арестованы все члены Еврейского антифашистского комитета во главе с его председателем старым большевиком А. Лозовским. Ему тогда был 71 год. Как и 10 лет тому назад, репрессиями руководил как бы не сам Сталин, аресты производились как бы не по его указанию, а на основе решений органов госбезопасности. Как в свое время он публично сокрушался после разгула ежовщины, так и сейчас в момент наибольшего расцвета борьбы с космополитизмом вождь счел нужным осудить тех, кто раскрывал нерусские имена носителей литературных псевдонимов. У этой кампании была предыстория.