Читаем Сталин полностью

Все это только подкрепляет вывод о том, что личность Сталина, его характер определяются социальными, политическими, индивидуальными и групповыми интересами и сформировались в ходе исторического развития. Но Сталин далеко переступил рамки репрессивных мер, которые были необходимы для сохранения его личной диктатуры. Здесь на первый план выступают черты его личности, независимые от исторической обстановки, проявляется чрезвычайно мстительный характер этого человека. Отличительной чертой характера Сталина было то, что он никогда не забывал и никогда не прощал ни конфликтов, имевших место еще в дореволюционный период, во время дискуссий в партии, ни критики, нападок в адрес своей персоны. Особенно он не терпел людей самостоятельных, которые не нуждались в его указаниях. Таких было особенно много в его окружении, поскольку до середины 30-х годов старые большевики составляли руководящее ядро партии.

Его легендарная капризность, в результате которой в одну минуту он кого-то отправлял в тюрьму, а в другую — освобождал, скажем, из сибирских лагерей, в большинстве случаев не являлась капризностью беспричинной. Здесь тоже играли роль вполне ясные политические мотивы. У Сталина было особое чутье в отношении того, как держать в своих руках окружение, и то, что представлялось нередко капризом, очень часто было просто политической игрой.

Одним из любимых произведений Сталина были «Дни Турбиных» М. А. Булгакова. Этот спектакль он смотрел много раз. Однако Сталин не любил Булгакова. «Дни Турбиных» он защитил от критиков, потому что, по мнению Сталина, эта пьеса демонстрировала непобедимую силу большевизма. Но в 1929 году он осудил пьесу «Бег», поскольку она, как считал Сталин, была проявлением попытки вызвать жалость, если не симпатию к некоторым слоям антисоветской эмиграции. Булгаков, преследуемый официальными властями, искал у него защиты. На письмо Булгакова Сталин ответил телефонным звонком. Он обещал, что Булгаков будет по письму «благоприятный ответ иметь», и задал вопрос: «А может быть, правда, пустить вас за границу? Что, мы вам очень надоели?» Следующий вопрос был: «Вы где хотите работать?» Положение, в котором оказался Булгаков, было связано с явлением, которое представлял Сталин и сталинщина.

Авторы мемуаров утверждают, что диктатор имел авторитет и среди других крупнейших деятелей культуры и искусства. Конечно, сейчас уже трудно определить, насколько это было действительно признание, а насколько оно диктовалось страхом перед его властью. Вероятно, можно принять последнее предположение. В конце жизни Сталин в своих оценках того или иного произведения чаще всего отдавал предпочтение актуальным, политическим аспектам. Рассказывают, что на закрытом просмотре пьесы «Дни Турбиных» произошел следующий случай. Сталин сам захотел сказать последнее слово относительно спектакля.

«Итак, Сталин приехал на закрытый спектакль во МХАТ; в ложе рядом с ним сидели Станиславский, Немирович-Данченко, начальник ПУРККА Бубнов; наркома Луначарского, Крупскую, Ульянову не пригласили, Мехлис вызвал завагитпропом Стецкого, заворготделом Кагановича и Николая Ежова.

Сталин оглядел зал: множество знакомых лиц; ясно, собрали аппарат.

После первого акта, когда медленно дали свет, зрители обернулись на ложу, стараясь угадать реакцию Сталина; он, понимая, чего ждут все эти люди, нахмурился, чтобы сдержать горделивую, — до холодка в сердце, — улыбку; медленно поднялся, вышел в квартирку, оборудованную впритык к правительственной ложе; заметив ищущий, несколько растерянный взгляд Станиславского, устало присел к столу, попросил стакан чаю; на смешливый вопрос Немировича-Данченко — «ну как, товарищ Сталин? Нравится?» — и вовсе не ответил, чуть пожав плечами.

И после второго акта он видел вгляды зала, обращенные к нему: аплодировать или свистеть? Он так же молча поднялся и ушел, не позволив никому понять себя, — много чести, учитесь выдержке.

…После окончания спектакля Сталин так же медленно поднялся, подошел к барьеру ложи и обвел взглядом зал, в котором было так тихо, что пролети муха, — гудом покажется…

Он видел на лицах зрителей растерянность, ожидание, восторг, гнев, — каждый человек — человек: кому нравится спектакль, кто в ярости; нет ничего опаснее затаенности; церковь не зря обращалась к пастве, но не к личности — мала, падка на дурь, вздор и соблазн…

Сталин выдержал паузу, несколько раз похлопал сухими маленькими ладонями; в зале немедленно вспыхнули аплодисменты; он опустил руки; аплодисменты враз смолкли; тогда, не скрывая усмешки, зааплодировал снова; началась овация, дали занавес, на поклон вышли плачущие от счастья актеры.

Сталин обернулся к Станиславскому и, продолжая медленно подносить правую ладонь к мало подвижной левой, сказал:

— Большое спасибо за спектакль, Константин Сергеевич…