Читаем Стакан воды полностью

— Катя! — опять сказал Баклажанский. — Катя…

В этот момент поезд тронулся. Баклажанский неумело обнял Катю, поцеловал её сначала в перчатку, потом в шляпку, потом куда-то в воротник пальто, потом опять в шляпку, но уже с другой стороны.

Затем он вскочил на подножку, но ему показалось, что он не сказал ей чего-то самого главного. Он снова соскочил, подбежал к Кате и, обеими руками пожав её худенькую руку, сказал ей:

— Катя…

— Я все поняла. — Большие серые глаза девушки смотрели на него спокойно и серьёзно. — Только будь таким, каким я тебя всегда хотела видеть.

— Катя! — сказал он на прощанье и побежал. Оп догнал свой вагон и, вскочив в тамбур, долго ещё повторял в уносившуюся, располосованную фонарями темноту:

— Катя! Катя! Катя!..

А девушка так же долго стояла на пустеющей платформе и смотрела вдаль, на уменьшающийся красный фонарик улыбающимися, полными слез глазами.

А Гребешков в этот поздний час не спеша возвращался домой.

— Вот и все! Вот и нашли! И все в порядке… — повторял он про себя и беспричинно улыбался.

Рассеянно поглядывал он на прохожих и то и дело вежливо раскланивался с совершенно незнакомыми людьми. Прохожие непроизвольно отвечали на его приветливую улыбку, а он думал, что они здоровались с ним.

Он чуть было не прошёл мимо своего дома, и только дружеский окрик дворника заставил его войти в парадное.

Открыла ему соседка.

Варвары Кузьминичны не было дома — вместе с другими домохозяйками она на сутки уехала за город готовить к открытию подшефные пионерские лагери. К этой столь длительной разлуке со своим Семеном Семеновичем она готовилась серьезно и тщательно.

Соседка долго и подробно передавала Гребешкову указания Варвары Кузьминичны: где стоит ужин, что и как надо приготовить на завтрак и почему не надо пользоваться только что приобретённой им новейшей комбинированной строгалкой для овощей, мгновенно превращающей в ничто любые корнеплоды.

Гребешков рассеянно благодарил, улыбался и ничего не слышал.

Наконец соседка закончила свой инструктаж и выразила надежду, что Семен Семенович ничего не перепутает. Гребешков заверил её в этом, ещё раз поблагодарил и прошёл к себе.

В комнате все было по-прежнему, словно ничего особенного не случилось. На столе весело поблескивал никелированный электрический чайник. Звонко и торопливо вразнобой тикали часы на столе, на окне, на стене и на комоде.

Семен Семенович взглянул на циферблат бронзовой нимфы и с удовольствием отметил:

— Спешат!

И стенные часы на подоконнике тоже спешили. И ходики на стене убежали далеко вперёд.

— Вот я уже и в будущем времени, — усмехнулся Гребешков и, облегчённо вздохнув, опустился в кресло.

Все волнения и тревоги последних недель вдруг растаяли, все мучительные вопросы и сложнейшие задачи разрешились как-то сразу, одним махом.

Гребешковым владело сейчас странное ощущение лёгкости и счастливой растерянности. Это было необычайное и противоречивое состояние. Тут была и гордость за Харитонова, который оказался таким подходящим для бессмертия человеком. Тут была и грусть — нет, даже не грусть, а тихая п добрая печаль. Теперь-то уж было несомненно, что долголетие досталось не ему и, значит, не ему суждено быть первым распространителем этого чудесного дара.

А над всем этим главенствовало самое сильное чувство — удовлетворение, сознание выполненного долга.

Вот теперь можно с открытой душой написать академику Константинову и рассказать ему обо всем. Сейчас Семен Семенович имеет на это право. Он нашёл

настоящего бессмертного. Он сделал все возможное, чтобы исправить последствия рокового недоразумения с элексиром и сохранить для человечества путь к долголетию.

И кто знает, может быть, академик в конце концов будет даже рад, что сама судьба ускорила его решающий опыт и приблизила исторический момент вручения бессмертия первому человеку.

«Я ещё буду писать воспоминания об этом дне, — подумал Гребешков, — как свидетель и почти ассистент!» Он улыбнулся и начал фантазировать: «Начать можно будет примерно так: это историческое событие произошло в обыкновенном комбинате бытового обслуживания около полудня двадцать седьмого мая одна тысяча девятьсот пятьдесят…»

Гребешков осёкся, потому что в этот момент взгляд его остановился на листке настольного перекидного календаря.

— Двадцать седьмого июня! — вскрикнул Семен Семенович вслух.

Он и не заметил, как пролетел этот переполненный событиями, заботами и волнениями месяц. Целый месяц! А срок путёвки и курс лечения в Кисловодске — двадцать шесть дней.

Гребешков бросился к телефону. Академик действительно оказался дома. Он приехал с вокзала два часа назад. Нет, он не забыл, конечно, ни Семена Семеновича, ни этой забавной истории с портфелями.

Однако сейчас, то ли вследствие дорожной усталости, то ли из-за плохой слышимости, он никак не мог понять, о чем толкует Гребешков. Ему ясно было лишь, что Семен Семенович крайне взволнован чем-то чрезвычайно важным и при этом касающимся его, Константинова, работы.

Академику не оставалось ничего иного, как пригласить Семена Семеновича к себе.