Читаем Стакан воды полностью

— Вот видите, — весело сказал Харитонов. — Все время рождаются новые люди… Вот оно, наше будущее! — Он посмотрел в окно и вдруг так же весело обозлился. — А что мы все время говорим «будущее, будущее»? «Для них», «ради них»… Ничего подобного! Мы для себя тоже живём. Ради себя живём. И ещё как живём! Да, я живу в своё удовольствие! Только удовольствие для меня — это делать как можно больше для народа. Я от всего удовольствие получаю: и от споров, и от книг, и от работы, даже от драки! — Он стукнул кулаком по столу и, хитро прищурившись, с вызовом сказал: — ещё неизвестно, поменяюсь ли я своей жизнью с этими самыми потомками или нет. Так, вдобавок к своей жизни, ихнюю жизнь возьму, а меняться?.. Это ещё вопрос! — Он погрозил пальцем Гребешкову и Баклажанскому. — И вы каждый день получаете удовольствие от того, что вы делаете. И даже от того, что у вас не сразу получается. Это даже интереснее, когда, наконец, получится, радости больше!.. — Харитонов ободряюще улыбнулся Баклажанскому и, вдруг спохватившись, посмотрел на часы. — Ах ты, как время бежит! ещё двух человек принять надо.

— Ничего, — встал Семен Семенович. — Важно, что мы познакомились. Мы ещё встретимся с вами. А сейчас уж не будем больше вам мешать. Только вы уж теперь берегите себя, Николай Иванович, — умоляющим тоном прибавил Гребешков.

— Постараюсь, — рассмеялся Харитонов, — можете мне поверить. Мне эти годы вот так нужны! Триста лет только-только в обрез хватит!

И, ещё раз крепко пожав обоим руки, он проводил до двери своих предшественников по бессмертию.

— Странно: мы его почти не знаем, — медленно проговорил Баклажанский уже на улице, — а между тем я уверен, что если наши века существуют, то они попали по правильному адресу.

— Не знаем? — задумчиво переспросил Семен Семенович. — Мы знаем его жизнь: она простая и честная. И она похожа на миллионы других, точно так же достойных бессмертия… Этот человек и так всегда жил будущим и сейчас живет уже в будущем. И шагает в него дальше…

— Да, да, — перебил Федор Павлович, — он и стакан вечности выпил, даже не остановившись, как путник выпивает стакан воды!

— И на здоровье! — заключил Семен Семенович, и они оба, радостные и возбуждённые, зашагали к станции метро.

Глава восемнадцатая

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

Баклажанский приехал на Курский вокзал ещё до отхода своего поезда. При его размашистом характере не укладывающемся в рамки железнодорожных расписаний, это было уже большой удачей.

«Скоро ли мы увидимся?» — вот что ему больше всего хотелось спросить у провожающей его Кати. Но он не смел. Он уезжал по собственной воле и знал, что не вернётся, прежде чем ему удастся создать настоящую скульптуру нового шахтёра.

Скульптор и его спутница стояли возле цельнометаллического вагона, в котором через десять минут должен был отбыть Баклажанский, смотрели друг на друга и молчали. Их захватила сейчас та атмосфера торопливой грусти, которая всегда бывает на вечернем вокзале.

Многочисленные светящиеся циферблаты дрожащими стрелками напоминали им, что минута расставания неумолимо приближалась.

Спешили пассажиры. С ремнями через плечо бежали носильщики.

Вокзальное радио хриплой скороговоркой выкрикивало номера платформ и минуты отправлений и между сообщениями торопливо проигрывало развлекательные пластинки.

В толпе провожающих и отъезжающих звучали прощальные напутствия:

— Тётя, не открывайте окон в вагоне, не простудитесь, тётя!

— Ничего, ничего, там окна не открываются.

— Тогда не задохнитесь, тётя!

— …А Фартушному скажи, Иван Степаныч: если опять запоздает с контрольными цифрами по капитальному, он у меня узнает, почём кило лиха!..

— …Счастливый путь, Сергей Иваныч! ещё гостить приезжай. Но с безлюдным фондом, так и знай, — ни копейки!

— А мы обжалуем, дорогой. Вот увидишь, я на коллегии из тебя лепёшку сделаю… Гальку не забудь поцеловать.

— Ладно. Но если перерасходуешь фонды — под суд отдам. Ну, давай обнимемся, Серёжка… А ежели что — под суд, так и знай. Приезжай, милый, скучать будем!..

— Что передать «Арарату»?

— Пусть сообщат официально, будет Вологда пить «Юбилейный» коньяк или нет?

Кругом прощались.

Щеки доброй половины мужчин, как красными печатями расставанья, были уже проштемпелеваны губной помадой.

— Вот так… — с трудом выговорил Баклажанский. — Значит, утром мы будем в Курске… Проводник сказал.

— Стойте! — отчаянно прошептала Катя, взглянув прямо ему в глаза. — Я не хочу про Курск. Я хочу видеть вас, Федор Павлович.

— Ну что ж, мы будем видеться в снах, — попробовал пошутить Баклажанский. — Вы, пожалуйста, снитесь мне, а я, если позволите, буду сниться вам.

— Я не хочу в снах, — упрямо сказала Катя. — Достаточно вы мне снились. Я подала заявление… — она смутилась, но, не опуская глаз, продолжала: — Я попросила послать меня в Донбасс… по семейным обстоятельствам… — добавила она и так густо покраснела, что даже веснушки стали на секунду невидимыми.

— Катя! — почти закричал Баклажанский. — Катя! — добавил он. — Катя… Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Да, да, я постараюсь расшифровать это дома, — улыбнулась девушка.