Такая тишина, будто в огромном здании я один, и на дворе ночь. Вне себя, я выхватываю пистолет и начинаю долбить рукояткой в стены и дверь лифта. Грохот такой, что я сейчас оглохну.

Внезапно створки двери разъезжаются, и я слышу шум голосов, посвист микрофона, вижу конференц–зал, заполненный людьми. На трибуне в глубине — Смолин в белом костюме и черной рубашке. Я лицом к лицу с ним, на расстоянии примерно в тридцать шагов. Передо мной — только спины. В рубашках, платьях, пиджаках. Я протискиваюсь вперед, сжимая рукоятку под пиджаком. Все ближе и ближе. Губернатор смотрит мне прямо в глаза и чуть заметно усмехается.

​ — Мы найдем их и порвем, — говорит он, — до суда не доживут.

Почти у самой сцены я натыкаюсь на голую мужскую спину, на ней вытатуирован Храм Христа Спасителя. Ошарашенно озираюсь по сторонам — но никому как будто нет дела до голого мужика.

Он оборачивается.

Передо мной стоит почерневший, страшный, синий от наколок Иосиф Кобзон.

Я просыпаюсь в незнакомой убогой квартире с минимумом мебели, на смятой простыне, рядом с тахтой валяются джинсы и футболка. Пепельница, полная окурков, часть из них — тонкие, с белыми фильтрами, испачканными красной помадой.

— Принеси попить, — говорю я и чувствую, что голоса нет совсем. Так что «принеси» получается пискляво, а «попить» не получается совсем.

— Сходи сам, — огрызается официантка. Сейчас на ней ничего нет. — Мне тоже плохо…

Она со стоном откидывается на подушку.

12. Скамейка

​ — Про Кобзона смешно, — говорит Алексей. — А насчет удостоверения это правда? У тебя же должны были его забрать, когда уволили.

— Это у вас сразу забирают, и еще ножницами режут. А у нас без фанатизма. Так что в принципе сон реальный.

— Ну да, не считая пистолета.

Мы сидим на скамейке в парке. Я все еще болею с похмелья. Алексея сейчас с трудом можно узнать — обычно лощеный, сегодня он небрит, глаза красные, во всем облике чувствуется остервенение.

— Эта твоя Лиза из бара… Как ты думаешь, она могла ее видеть?

— Возможно. Я могу точно сказать, что заметил пару серьезных таких ребят, которые заходили в випку. Еще подумал — интересно, кто.

— Мы знаем, что он там был. И мы знаем, что там произошло.

— Даже спрашивать не хочу.

— Я до сих пор отцу не позвонил. Не могу.

Он прерывисто вздыхает.

— Тема такая. Его пиарщики мастырили на него покушение. Мы узнали, припугнули их. Есть запись разговора. Если с ним что–нибудь случится…

— Слушай, кончай свои разводки. Я помню, как вы Маринку слили. Кормили ее шнягой, а потом, когда менты приперли, сказали, что не при делах.

— Я сейчас не от конторы действую, а от себя. К тому же, как я тебя солью, ты уже слился откуда только можно.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу его достать.

— Нереально. Эти люди — неприкасаемые. И для меня, и для тебя. Ты ничего не можешь ему сделать.

Это я, наверное, зря сказал. Проходит некоторое время, прежде чем он опять может говорить.

— Слушай, Дима. Я знаю, ты считаешь меня выскочкой. Но, по сути, мы оба выскочки. Просто идем разными путями. Еще в школе было понятно, что вот Паша Чирва — он будет в порядке. Какие бы у него не были оценки. Женя Бастриков — с его папой — с ним тоже все сразу было ясно. А мне пришлось выгрызать себе будущее. Я же посадский. А ей… Если бы я знал, куда она ходит…

— Сочувствую, Леш…

— Я уже на этой работе понял, что бесполезно. Мы туда не перепрыгнем никогда. Это каста. Ты можешь быть талантливым, умным, самым распрекрасным, но тебя туда не пустят. И меня. Потолок — оперуполномоченный. Все, что выше — голос крови. Дяди, тети, племянники…

Алексей пинает урну рядом со скамейкой.

— Ты, кстати, в курсе, что Пашу пятый год Интерпол ищет?

— Нет, не знал. Но что это в общем раскладе меняет?

— Он за моей сестрой ухаживал. Двоюродной. Подарки дарил.

— За Ленкой?

— Ага. Она его бортанула. Так он пришел, когда тетя Света дома была, и все подарки из шкафа выгреб. Не пропадать же добру.

— Смешно, — Алексей морщится. — Слушай, Дима. Ты же умный. Скажи мне одну вещь.

— ?

— Как жить с такой болью? Это же невыносимо.

— Не знаю. Я никогда такой боли не переживал. Одно дело с кем–то расстаться. Ты ее потерял, но она все–таки живет, она где–то есть. И то… особого смысла нет. Особенно, в первые дни. А тут… не знаю, Леш. Честно.

13.​ Маньяк

В ночном клубе к стойке протискивается мужик лет сорока. Приветливо кивает сидящей рядом гламурной кисе. Та отворачивается. Мужик подзывает бармена. Тот не торопясь подходит, смотрит в упор.

​ — Сделай мне «Секс на пляже», — говорит мужик.

​ — Свалил отсюда на хуй, — отвечает бармен, глядя на мужика немигающими глазами кобры.

​ — Эээ, ты чего?!

​ — На хуй с пляжа!

Мужик замечает, что на него смотрят. Он неловко поднимается с табурета у барной стойки, чуть не падая, и идет в гардероб, бормоча: «Колхозники, блядь!»